Четверг , 21 Ноябрь 2019

Гроза и боги громовики

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природуОпыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов.  Том 1. VI. Гроза, ветры и радуга.

1. Гроза и боги громовики.

Усматривая в светилах и молниях блеск металлов, из которых приготовлялись воинские снаряды, фантазия первобытного народа признала в них то небесное оружие, каким светлые боги сражались с демонами тьмы. Так в сияющем диске солнца она видела золотой щит, в хвостатых кометах — пламенные мечи и копья, в молодом месяце — меч или серп; в создании этих представлений фантазия руководилась подмеченным ею внешним сходством форм. В летописи под 911 годом встречаем известие о звезде, явившейся копейным образом т. е. о комете, хвост которой уподоблялся копью; с явлением комет издревле и доныне соединяются в народе предвестия грядущей войны. В языке нашем употребительно выражение “серп месяца”, произнося которое— мы уподобляем новорожденную луну земледельческому серпу; точно так же немцы говорят “sichel des mondes”. Наоборот, лат. lunatus получило значение: дугообразный, и в народной русской загадке молодой месяц служит метафорой для “серпа”: “месяц-новец днём на поле блестел, к ночи на небо слетел”. А в галицкой песне говорится о месяце, как о небесном мече: “чим же тебе порубано?” — спрашивает девица своего милого и слышит в ответ: “ясным мечом, як мисяцем!»

Но преимущественно воинские представления связывались с лучами восходящего солнца, прогоняющими ночной мрак, и с молниями, разящими тёмные тучи. Стремительность, с какою распространяется солнечный свет и упадает с неба молния, и быстрота, с какою летит пущенная с лука стрела; страшные удары молнии, несущей убийства и пожары, жгучие лучи солнца, производящие засуху и истребляющие жатвы, и насмерть поражающее острие стрелы или копья, грохот грома и вой бури во время грозы, свист летящей стрелы, шум кинутого сильной рукою копья и звон оружия в битве: все эти аналогические явления заставили сблизить солнечный луч и молнию с копьём, стрелою и другим оружием, известным в древности. Санскрит: suris, sunas — солнце от sur — блистать, разбрасывать лучи, метать стрелы или копья; а в имени Сварога находят филологи сродство с санскритом: svaru — стрела, у кельт, chwarel. В древнеславянском языке стрела означала и луч, и стрелу в собственном смысле: “strel se virsene”— radiorum autem ictus; нем. stral— луч, strala — стрела. В областном говоре слово это до сих пор употребляется в значении молнии: “стрела б тебя убила!»

Народная загадка выражается о “молнии”: “летит медная стрела, никто её не поймает — ни царь, ни царица, ни красная девица» а в заговорах молния называется огненной, громовой стрелою. От корня as — jacere, lucere образовались санскрит: astra, asana, asta — sagitta, гр. άστήρ, άοτρον, лат. astrum, зенд. actar, перс. astar светило, бросающее свои лучи как стрелы, и рус. острый; а с утратою начального а—ведаическое star, лат. Stella, гот. stairnoзвезда, слав. стрела, англос. strael, др.-нем. strala.

В словах заговора: “покроюсь (от недуга) небесами, подпояшусь светлыми зорями, обложусь частыми звездами, что вострыми стрелами” слышится отголосок этого лингвистического сродства стрелы с звездою. У болгар шип — копье и молния.

Итак, солнечные лучи представлялись славянину стрелами Дажьбога, а молнии — стрелами бога-громовника. Яркими лучами своими солнце гонит поутру ночь и рассеивает туманы, разбивает при начале весны льды и снега, карает в летние жары землю и ее обитателей. К нему обращались с заклятиями поразить ненавистного врага — “солнце б тя побило!”, и Ярославна недаром молила “тресветлое солнце” не простирать своих горячих лучей на воинов ее мужа.

Скифский Targitavus (бог Солнце) был искусный стрелок, и один из сыновей его назывался Arpo-ksais= князь Стрела. Греческий Аполлон носил за плечами серебряный лук и пускал смертоносные стрелы; уже в детстве он поразил дракона (мрак) стрелами, полученными от Вулкана; его гневу приписывалась моровая язва: в знойную пору лета (в пёсьи дни) он натягивал свой лук, слал губительные удары — и жертвы падали за жертвами.

Тип небесного воителя принадлежал богу-громовержцу, и солнце в этом отношении уступает ему первенство — в большей части народных сказаний, идущих от глубочайшей древности. По свидетельству Вед, Индра обладал медным и золотым оружием; сверкающие молнии называются в гимнах золотыми копьями, Юпитер и Донар вооружены были стрелами; Перун, по преданию, сохранившемуся у белорусов, в левой руке носит колчан стрел, а в правой лук; пущенная им стрела поражает тех, в кого бывает направлена, и производит пожары. Белорусские поселяне убеждены, что на месте пожара, произведенного ударом молнии, и вообще после грозы можно находить чудесную стрелку.

И в других местностях России доселе живо поверье о громовой стрелке. По этому поверью, стрелы громовые, ниспадая из туч, входят далеко в глубь земли; а через три или семь лет возвращаются на её поверхность в виде чёрного или тёмно-серого продолговатого камешка: это — или сосульки, образующиеся в песках от удара молнии и сварки песку, или белемниты, известные в народе под именем “громовых стрелок” и почитаемые за верное предохранительное средство против ударов грозы и пожаров. “Кормчая” и “Домострой” попа Сильвестра осуждали веру в громовые стрелки и топорки, о которых в старинном переводе книги “Луцидариус” находим такое толкование: “откуда бывает гром и молния? Учитель рече: сие бывает от сражения облаков; егда четыре ветры от моря придут и сразятся на аер и смесится огнь вкупе и бывает буря силна, еже и воздух растерзати, и бывает стук велик, его же мы слышим — гром; бывает же в то время молния и исходят на землю падающе стрелки громные и топорки серовидны». 

 То же поверье известно в Сербии и у немцев, которые приписывают Донару бросание из облаков, вместе с пламенными молниями, завострённых камней, проникающих глубоко в землю; в течение семи лет они выходят на поверхность. Камни эти называются donnersteine, strahlsteine, donnerkeile, donneraxte и donnerhammer; у финнов Ukonkiwi — камень громовника Укко; каждый дом, где они сберегаются, безопасен от молнии. Чтобы объяснить приведенные названия, уподобляющие молнию камню, стреле, палице, топору и молоту, мы должны войти в подробные исследования о Перуне.

Слово Перун восходит к древнейшей эпохе ариев. Между прочими прозваниями Индры было Parjanya =parganya — молниеносная туча от корня prg ( =prc) — рассеивать, окроплять, прыскать. Parjanya, следовательно, такой же эпитет Индры, как Jupiter pluvius et tonans. По свидетельству гимнов Ригведы, Parjanya делает небо чреватым дождём, побивает стрелами злых духов и проливает на землю водные потоки; он — творец и питатель всего сущего, растит нивы, посылает плод злакам и деревьям, умножает стада коров и коней и дарует женам детей. У славяно-литовского племени прозвание это взяло верх над всеми другими и при распадении означенного племени на разные ветви образовало следующие формы: рус. Перун, пол. Piorun, чеш. Peraun, словац. Реrоnи Раrоn, в слове христолюбца— Перен; у полабов четверг, день, посвященный богу-громовнику, называется PerendanПерунов день=dies Jovis— jendi, Donnerstag, др.-сев. Thorsdagr, швед. Thorsdag, дат. Torsdag, анг. Thursday; литов. Perkunas, летт. Pehrkons, др.-прус. Perkunos; о громовом грохоте и ударах литовцы выражаются: “Perkunas grauja”, “Perkunas musza».

В тёплые дни весны Перун являлся с своими молниями, оплодотворял землю дождями и выводил из-за рассеянных туч ясное солнце; его творческою силою пробуждалась природа к жизни и как бы вновь созидался прекрасный мир. По литовским сказаниям, не чуждым и другим индоевропейским народам, верховный владыка громов создал вселенную действием теплоты, ибо весенняя теплота есть источник жизни, а зимний холод — смерти: “Perkunas wis iszperieje”. Глагол perieti (наст. вр. periu) означает: производить посредством теплоты, высиживать, рождать, творить; “ka paperieje sunu ar dukteri?” — кого она родила: сына или дочь? Слово это состоит в родстве с лат. pario и русского: парить высиживать яйца, парунья наседка. В санскрите корень par сохранился в двух производных словах, близких по значению с литов. periu: partr — хранитель и paru — солнце, огонь, теплота; сравни рус. пар, парить — о томительно знойном воздухе перед грозою, преть и парун — жара, зной. По мнению г. Микуцкого, от этого корня произошли две известные у славян формы: одна действительная — Перуне, т. е. производитель, творец, другая страдательная — парень, т. е. произведенный, рожденный, сын, в каком смысле слово это доныне употребляется в Пермской губ. Но допуская такое производство имени Перуна, г. Микуцкий не пояснил, откуда могло явиться вставная буква к в литовском Perkunas? — почему и мнение его не может быть признано состоятельным перед лицом науки.

В чешских глоссах “Mater verborum” (1202 г.) слово Perun истолковано: Jupiter; в древнеславянском переводе греческого сказания об Александре Македонском имя Зевса переведено Перуном; в апокрифической беседе трёх святителей читаем: “отчего гром сотворен бысть? Василий рече: два ангела громная есть: елленский старец Перун и Хоре жидовин — два еста ангела молниина».

Сверх того именем Перуна обозначалось небо, как царство громоносных, дождевых облаков; так в одной рукописи Погодинского древлехранилища, принадлежащей XV веку, на вопрос: “колико есть небес?” встречаем такой ответ: “перун есть мног». В Малороссии рассказывают, что Бог восседает на том небе, где блистают молнии. Обращаясь от старинных памятников к свидетельствам живого языка, находим, что в польском языке piorun доселе употребляется в смысле молнии и громового удара (сравни рус. выражение: “метать перуны”), piorunekгромовая стрелка — то же, что у истрийских хорватов переница, в Курляндии Perkuhnstein, Perkuhnakmens; у словаков peron — гром, а молнию они называют Паромовой стрелою.

Старинная русская поговорка: “едет божок с перищем, стучит колесом» намекает на поезд бога-громовника; грохотом его колесницы арийские племена объясняли себе громозвучные раскаты грозы; едет он вооруженный перищем — страшным орудием, с помощию которого наносит стремительные, все раздробляющие удары: прати, перж (напирать, переть, пороть) — стремиться, теснить, разить, побивать; белорус, праць, пяру— колотить вальком, мыть белье (прачка); “пере рубанцем”— бьет поленом, чешек, “slunce pere” — солнце сильно жжёт = разит своими лучами; попры — прыть, скачь, парко — шибко, скоро, сильно, праща (пол. proca) — метательный снаряд, которым в древности бросали каменья.

Перун — божество победоносное, карающее, явление которого возбуждает страх и трепет (гроза, грозить, угроза; schauer — вьюга, гром с ливнем и ужас, содрогание); огненными стрелами он поражает демонов мрака (тучи) и наказует всякое нечестие. В Псковской губ. и  Белоруссии еще теперь слышатся клятвы: “сбей тебя Перун!”, “каб цябё Перун узяв, или: треснув!», у словаков: “Parom te trestal (metal, zabil, wzal); Peron te zabil; aby ich Paromowa strela; Peronowa strela tS zabila; paromtalo te!» Как жгучие лучи летнего солнца, порождающие засуху, бесплодие и мор, дали представление о разгневанном Солнце-метателе губительных стрел, так то же представление должно было сочетаться и с богом-громовержцем; насылая град, бури и безвременные ливни, он карал смертных неурожаем, голодом и повальными болезнями (поветрием). В Ржевском уезде говорят: “схвати тебя перуном!” в смысле: да постигнет тебя недуг, припадок. Сибирская брань: “чтоб тебя язвило!” связывает вышеприведенные клятвы Перуном и его стрелами с понятием о моровой язве; сравни: разить и зараза.

Называя молнию — небесным оружием, древнейший народ-прародитель народов индоевропейских необходимо ограничивался в своих уподоблениях теми воинскими снарядами, какие только знала современная ему культура. Прежде чем были открыты металлы, орудия, служившие для нападения и защиты, приготовлялись из дерева, камня, кости и рога. Подземные находки каменного века показали, что в борьбе с дикими животными и в житейских распрях человеку помогало не одно простое вержение каменных осколков рукою или пращою, что грубо обитые камни служили ему на войне и охоте — молотами или топорами, а заострённые кремни употреблялись для наконечников стрел и копий. Вслед за этими первобытными орудиями появились металлические, приготовляемые из смеси меди с оловом и цинком, известные под именем бронзовых; золото показалось почти одновременно с медью; знакомство с серебром также принадлежит давней эпохе, но железо открыто значительно позднее. После открытия металлов каменные орудия не тотчас были вытеснены и долго еще оставались в общем употреблении наравне с металлическими. Хотя арийское племя до разделения своего на отдельные ветви уже знало медь, серебро и золото и умело их обрабатывать, тем не менее несомненно, что и оно должно было прожить свой каменный период. Отсюда легко объясняется, почему в громе слышались древнему человеку удары, наносимые каменным молотом грозного божества, а находимые на земле остроконечные камни (белемниты) названы громовыми стрелками.

Каменный или металлический крестообразный молот — необходимый атрибут бога-громовника у всех арийских народов. Индра, сверх другого оружия, владел и молотом = vajra — Ваджра (санскр. वज्र — «удар молнии»); римляне чтили Юпитеров камень.

  Особенно же любопытны в этом отношении сказания Эдды о скандинавском Торе: Tunrr (сокращенная форма имени Thunar, Thonar=donner— гром) держит в руке всесокрушающий молот Mjolnir и бросает его в своих врагов; ринутый могучим громовником Mjolnir никогда не даёт промаха, поражает смертию тех, в кого был пущен, и потом сам собою возвращается в руки Тора; то же самое свойство приписывается и молниеносной, многозубой палице Индры.

Полёт чудесного молота Mjolnir, называемого так же prudh-hamar [starker hammer; hamar — собственно значит: камень, а потом уже молоток; Пикте полагает первоначальную форму ahmar=санскрит: астата— lapideus; снк. acman=acani означает и камень и молнию, что соответствует греч. άχμων, которым был вооружен Зевс, сопровождается грохотом грома и блеском молнии; в случае нужды он делается столь малым, что его можно спрятать и носить за пазухой ( = в недрах тучи). “Громовые стрелки”, как указано выше, до сих пор слывут молотками — donnerhammer, blitzhammer, а клятва: “der donner schlage dich!” нередко заменяется другою: “der hammer schlage dich!”

В начале XII века на одном из шведских островов были принимаемы за святыню необыкновенной величины медные молоты, которые назывались Thorshammer (mallei Joviales). Я. Гримм основательно сближает слово mjolnir с готский: muni, серб. муiка, рус. молния от млеть (со-млеть — покраснеть) — раскалиться докрасна; лужиц. milina — северное сияние; отсюда и млат, молот. Mjolnir представлялся в форме креста, подобно стреле, которую держит Индра; он совершенно тождествен с огненным топором (axt), какой даётся иногда Тору в замене молота.

Секира VII века до н.э. Приднепровье

По преданию, засвидетельствованному Геродотом, в числе других божественных атрибутов, чтимых скифами, была и золотая секира, упавшая с неба. Молот признавался германцами за священное орудие: им клялись при судебных спорах, им освящали жертвы, погребальные костры и новобрачную чету, бросанием молота или просто камня узаконивалось право на поземельное владение; даже до позднейшего времени судья, созывая общину на вече, возвещал о том, заставляя носить по селению молоток. Финский Укко имеет не только огненный лук и огненные стрелы, но и молот. У литовцев пользовался особенным уважением огромный священный молот, с помощию которого великан (Перкун?) освободил солнце из заточения (из-за тёмных туч). Ниже мы увидим, что подобное представление молнии не чуждо было и славянам, которые, по свидетельству Краледворской рукописи, и на битвы выходили вооруженные молотами:

I chopi Zaboi sv6i miat…
I wrfe po wraze.
Letie miat, roskoci sic seit.
Za sffilem sie roskocista Ludiekowa prsi.

Бог-громовник, разбивая своим молотом облачные скалы, высекает из них небесное пламя молний, точно так же, как сильным ударом о кремень высекаются из камня летучие искры. Слово кремень (сравни: сухмень, стремень) имеет в санскрите корень kr — бить, ударять, ранить, убивать и могло совмещать в себе двоякое значение: это — или орудие, которым наносится удар, или предмет, по которому ударяют, высекая огонь; от того же корня крес — огонь, вызванный ударом грома, т. е. а) молния и б) блеск солнца, выведенного из-за туч, как бы вновь возжженного богом-громовником; кресить, кресать, пол. krzesac, словен. kresati — высекать огонь из кремня и обтачивать камень (жернов), кресало = огниво; искра (области. згра=с выкинутым для благозвучия р: зга, “зги божией не видать» того же происхождения. Санскр. krc-anu— огонь, krc-aku— сожжение 

Таящиеся в камне искры огня породили известное в нашем простонародье сказание о том, что первосозданные и враждебные друг другу стихии огонь и вода долго спорили между собою, и вот когда вода начала осиливать и уже совсем заливала пламя — огонь укрылся от неё в кремень, из которого впоследствии люди стали вызывать его ударом железа. Народная загадка даёт “огню” следующее живописное определение: “в камне спал, по железу встал, по дереву пошёл — как сокол полетел».

По немецким преданиям, Тор, высекая искры молний, разрушает мрачные вертепы облаков и возжигает на небе ясный светильник солнца; для этого есть у него трёхгранный камень (feuerstein) и кресало (stahl), выкованное карликами; с одной стороны камень белого цвета, с другой— жёлтого, с третьей — красного; ударяя в белую сторону, бог вызывает бурю с градом; ударяя в красную — производит гром и молнию, а ударом по жёлтой стороне дарует яркие солнечные лучи, от которых тают льды и снега. Тор может забросить свой камень и кресало куда захочет, но при первом требовании они тотчас же возвращаются в его руки.

Другое поэтическое представление заставляет бога-громовника, разъезжая по облачному небу, творить молнии ударами конских копыт. Подновляя древний языческий миф в христианском духе, в Баварии объясняют гром и молнию тем, что Господь и св. Дева ездят по небу и во время этой прогулки кони их ударами своих подков высекают из камней огненные искры. По указанию Стрийковского, истукан Перкуна держал в руке камень, сделанный наподобие молнии, а перед ним постоянно пылал священный огонь (“w reku zas trsymaT kamien na ksztaft pioruna paiajacego, ktoremu na czesc i na chwafe ogien dgbowy, ktory wiecznym zwano…» 

В Густинской летописи известие это передано так: “Перконос, си ест Перун, бяше у них старейший бог, создан наподобие человече, ему же в руках бяше камень многоценный аки огнь; ему же… огнь неугасающий з’дубового древия непрестанно паляху». Если пламя почему-либо угасало, то для возжжения костра высекали огонь из камня, находившегося в руках идола. Финны называют кремень “огневым камнем бога Укко” (Ukon kivi; Ukon pii); из него высекает он молнию. В русской сказке герой бросает в колдуна, несущегося по воздуху чёрной тучею, кремень и огниво, и от того рождается пламя, в котором и гибнет злой волшебник.

Народный русский эпос даёт сказочным героям и мифическим змеям богатырскую палицу. Слово это от понятия простой дубинки = палки перешло в название кованого, металлического бранного орудия; и здесь замечаем ту же связь между пожигающим огнём (= карающей молнией) и побивающим оружием: палица от па-лиги (пламя, запалить в кого мечом — ударить, паля — удар по руке линейкою), подобно тому как жезл (жьзл) от жегу (жгу) = ожог — деревянная кочерга; глаголы ожечь, жигануть употребляются не только в значении обжога, но и вообще удара и укола; от того же корня детское жижа — огонь и облает, жигалка — свечка; сравни: луч и лучина (= облает, луча). Как из камня огонь вызывается ударом кресала, так из дерева вызывается он трением; такой огонь, добываемый из дерева и доныне известный под названием живого, служил на земле эмблемою небесного огня молнии (см. гл. XV); соответственно тому дождь, низводимый на землю громовником, назывался живою водою.

Георгиевский собор — 1234 г., Юрьев Польской, Владимирская область. Девица-палиница

Русское предание наделяет Перуна палицей; любопытный рассказ об этой палице занесён в наши летописи: “и прииде (по крещении св. Владимира) к Новугороду архиепископ Яким, и требища разори, и Перуна посече и повеле воврещи в Волхов. И повязавше ужи, влечахуть и по калу, биюще жезлием и пихающе, и в то время вшел бе в Перуна бес, и нача кричати: о горе, горе мне! Достахся немилостивым сим рукам! И вринуша его в Волхов. Он же, пловя сквозе великий мост, верже палицю свою и рече: на сем мя поминают новгородские дети, ею же и ныне безумнии убивающеся, утеху творять бесом”. — “Порази же слепотою новгородцов, яко оттоле в коеждо лето на том мосту люди собираются и разделшеся на двое, играюще убиваются«.

Соборные правила митрополита Кирилла (1274 г.) осуждают обычай “в божествьныя праздники позоры некакы бесовскыя творити с свистанием и с кличем и с воплем, сзывающе некы скаредные пьяница, и бьющеся дрекольем до самыя смерти и взимающе от убиваемых порты». Древнейшие религиозные обряды большею частию возникли, как подражание тем действиям, какие созерцал человек в небесной сфере; в грозе представлялась ему битва Перуна и подвластных ему духов с полчищами облачных демонов, — и вот, когда наступала весна и приводила с собой дождевые тучи, предки наши приветствовали их появление играми, символически означавшими борьбу стихий, и были убеждены, что воинскими кликами и стуком оружия они пробуждают бога-громовника на его творческий подвиг; во время летней засухи тот же обряд вызывал Перуна начать битву с тучами и пролить на поля освежающий дождь. Перуновой палице соответствует немецкий donnerkeule (keil — клин, keuleдубинка) — клинообразная, заострённая палица Тора, которой не может противостоять никакая броня, и окрыленный жезл Гермеса, Зевсова посланника (Διός αγγελος); крылья приданы этому жезлу, как эмблема быстрого полета молнии. Палица, как знамение карающего божественного орудия, сделалась символом власти и перешла в царский скипетр, жреческий и судейский жезл.

Сухое дерево, трением которого добывается “живой огонь”, получило в заговорах символическое значение молнии, доныне называемой сербами сухою = палящею. Громовая стрелка называется чёртовым пальцем. Так если покажется на теле веред или чирей, то очерчивают больное место сосновым суком или безымянным пальцем, приговаривая: “как сук сохнет, так бы сох у раба божия (имярек) чирей!» Иногда, вместо того, обводят безымянным пальцем правой руки сук у дверного или оконного косяка с приговором: “как сохнет и высыхает сук, так сохни и высыхай веред. От перста ни огня, от чирья ни ядра!» Когда нападут на стадо черви, крестьяне берут одного из таких червей, обвертывают шерстью и кладут в расщелину засохшего дерева — так, чтобы он не мог вылезть; после того, по народному поверью, все черви посохнут и пропадут (Калуж. губ.). Если мы припомним, что в воспалительных болезнях высекают над болячками огонь или прикладывают к ним “громовые стрелки” (Новгор. губ.), то для нас не останется ни малейшего сомнения насчёт настоящего смысла указанных обрядов: прикосновением сухого дерева, т. е. силою Перуновой палицы, присыхают болезненные нарывы и гибнут вредные насекомые. Не бей ребёнка лучиною, советует народная примета; не то он иссохнет, как эта лучина = впадет в сухотку. Не должно также разбалтывать приготовляемой похлебки лучиною; не то разоришься — иссохнет и пойдет прахом все богатство (Арханг. губ.). Интересно сблизить с этими поверьями следующий обряд очистительной клятвы у чувашей: подозревая кого-нибудь в совершенном проступке, они заставляют его перешагнуть через сухую, зажженную с обоих концов палку. Переступая через неё, заподозренный должен сказать: “да буду я так же сух, как эта палка, если показал неправду!» Значение этих слов то же самое, что и в древнерусской клятве золотом, т. е. да поразит меня за неправду небесный огонь! (молния). Пламя молний иссушает дождевые тучи, и так как дождь на метафорическом языке назывался кровью, то отсюда возникло поверье: чтобы остановить идущую кровь, чтобы она запеклась, надо зажать сучок на бревенчатой стене.

В числе метафор, уподобляющих молнию оружию, встречаем также блестящий меч. Слово это древнейшего арийского происхождения: др.-слав. и рус. меч, пол. miecz, илл. mac, лит. meczius, гот. meki, др.-сак. maki, англос. mесе, mехе, сканд. maekir, перс. mak, muk, ведаический санскрит: makha — сражающийся, и, может быть, лат. mucro.

Скифы чтили своего молниеносного Дива (Pirchunis) под символом старого железного меча, воткнутого в землю перед судьею, — что напоминает “меч, карающий кривду” чешской песни о Любушином суде. Русская пословица: “повинную голову и меч не сечёт”. Об аланах говорит Марцелин, что они, подобно римлянам, чтили своего Марса под тем же символом.

По свидетельству Эдды, у Фрейра был сияющий меч; а финны дают своему громовнику меч с огненным лезвием: стоит только махнуть им, как тотчас же заблестит яркая молния. “Укко, близкий сосед громовых туч! — взывает в Калевале Винунен, — дай мне свой огненный меч, чтобы я мог наказать обидчика”. К этому богу обращался и Вейнемейнен с просьбою прогнать могучим, искрометным мечом губительные болезни, насланные владычицей Похъиолы.Калевала говорит о мече, сделанном из золота, серебра и стали; на конце его светил месяц, а на рукоятке — солнце: подробность, напоминающая эпическое выражение Эдды: “на копьях лучи стоят”. Русские предания наделяют пламенным мечом Илью-пророка, на которого перенесено в христианскую эпоху древнее поклонение Перуну.

То же мифическое значение соединяется поверьями и с острым ножом. На Украине верят: если окропить нож св. водою (метафора дождя) и бросить в вихрь, поднятый дьявольской пляскою, то нож упадет на землю обагренный кровью нечистого, т. е. молния поразит демона-тучу. Есть ещё рассказ о колдуне, который вбил под порогом одной избы новый острый нож — и вслед за тем поднялся страшный вихрь, подхватил его недруга и семь лет носил по воздуху: предание, основанное на связи Перунова оружия с вихрями, сопровождающими грозу. В Астраханской губ. когда приходит священник исповедовать труднобольного, то нарочно кладут на стол нож, чтобы явившаяся за душою Смерть (= нечистая сила) устрашилась и отступила от своей жертвы.

Огненные стрелы, копья, молот, топор, палица и меч служат богу-громовнику для борьбы с великанами туч и зимних туманов; поражая их, он низводит на жаждущую землю дождевые потоки и даёт простор ясному солнцу.

По сказаниям Вед, благодетельным стихийным божествам противостоят толпы мрачных демонов, которым приписываются все вредные влияния на жизнь природы; они затягивают облачными покровами блестящие светила и страшными заклятиями задерживают падение дождя; они же в знойные дни лета, похищая небесные стада дожденосных облаков, рождают губительную засуху. Это враждебные асуры (ракшасы); во главе их стоит Vala или Vritra (от vr — покрывать, облачать, задерживать), т. е. облачитель, скрывающий благодатное семя дождя и золото солнечных лучей в тёмных пещерах туч; в качестве производителя летних засух ему даётся имя Cushna.

С особенною силою проявляется его могущество в течение семи зимних месяцев, когда воды сковываются льдами, дождь не орошает земли и блеск солнца помрачается туманами; в это безотрадное время он строит крепкие города, заключает в них небесных коров (= дождевые облака) и прячет золотое сокровище ( = солнечные лучи). Весною и летом “богатый победами” Индра поражает Вритру и разгоняет тучи, почему ему присвояются эпитеты vrtrahan (убивающий Вритру) и gotrabhid (рассеивающий стадо коров). Своей палицей Индра разбивает города Вритры, буравит облачные скалы, проливает на поля воды скрытые в них  и возжигает светильник солнца. Таким образом он является в вечных битвах с Вритрою, который после всякого поражения восстает всегда с новою силою и опять вызывает его на битву.  Четыре победы Индры в борьбе с Валой. Помощниками и спутниками Индры в этой нескончаемой борьбе с демонами были Маруты (ветры) и другие божественные существа, олицетворявшие собой грозовые явления. Как податель дождей, Индра назывался “подателем пищи”, богом-оплодотворителем =Рацапуа; это представление неразлучно с богом-громовником и у других народов.

Зевсу давали эпитет дождящего; к Доннару обращались язычники с молитвою о ниспослании дождя и верили, что вместе с Вуотаном он благословляет жатвы; финны молили своего Укко нагнать ветрами дожденосные облака и оросить поля и нивы.

Славянские предания свидетельствуют о том же; не касаясь множества поверий, о которых будет сказано в других главах этого труда, обращаем внимание на доселе уцелевшую поговорку: “после дождичка в четверг”. В четверг, посвященный Перуну, язычник ожидал грозы, и почитал этот день особенно счастливым, легким для начала всякого предприятия, обещающим исполнение желания и успех; позднее, когда пали древние верования, означенной поговоркою стали выражать сомнение: когда-то ещё сбудется!  Особенное уважение связывается на Руси с чистым четвергом на страстной неделе, при начале весны, когда пробуждается Перун от зимнего сна. В чистый четверг считают поутру деньги, чтобы не переводились круглый год (Перм. губ.), стригут у себя, детей и скотины по нескольку волос, чтобы они росли лучше и вообще на здравие.

По народному представлению, во время грозы разъезжает по небу в колеснице разгневанный Бог и преследует молниеносными стрелами дьявола. В апокрифической рукописи XVI века так объясняется гром и молния: “Вопрос: что суть гром и что суть молния блистающась? Ответ: гром есть оружие ангельское: ангел господень дьявола гонит, а молния суть одежда архангела Нафанаила. И егда дождь идет, тогда дьявол станет пред дождем — да не грядет на землю, того ради ангел господень гонит того. Вопрос: что тако молния секутца? Ответ: то бо есть тогда архангели со гневом зри(я)ть на дьявола». Вариант: “что есть гром и молния? Толк: ангел господень летая биет крилома и гонит дьявола…». “Луцидариус” объясняет грозу “сражением облаков”, мечущих громовые стрелы и топоры, — “и сие бывает на устрашение демоном, зане бо демони наблюдают тогда: на кую страну Бог казнь напустит». Ратуя против языческих суеверий, Кормчая так выражается о громовых стрелках: “стрелкы, топоры громовныи — нечестивая богомерзкая вещь; аще недугы и подсывания (?) и огненные болести лечит, аще и бесы изгоняет и знамения творит — проклята есть». Эти свидетельства делают совершенно ясным смысл старинной пословицы: “жри, черт, кременье!” и другой, из которой видно, что нечистый извергает из себя кремни, как помёт — точно так же, как конь-туча питается жаром, а задом головешки бросает (см. гл. XII).

Особенно ярко сказалось отождествление черта с тучею в малороссийской сказке: занял мужик у черта деньги с условием отдать тогда, когда со всех дубов поспадают листья. Пришла поздняя осень, опали листья с простых дубов, а вечнозеленый дуб стоит в прежнем убранстве. “Що тут робить? пишов бидный черт у лис, давай прикидатьця то бурею, то дощем, щоб тильки лист пооблитав, та ба! ничего не помоглось”. По народной поговорке, “есть и на черта гром!»

Русские, сербы, поляки, литовцы и немцы одинаково убеждены, что молния есть стрела божия и всегда бьет в то место, где бывает дьявол; во время грозы нечистый заботится только об одном, как бы укрыться от её пламенного острия: он спешит в горы или в лес. прячется там под деревья, залезает в пустое дупло, а нередко ищет убежища и в жилых домах; этим объясняют, почему громовые удары всего более падают на высокие деревья и строения. От грома небесного дьявол и за иконой не спрячется. Приводим любопытный рассказ, записанный в Малороссии: “як гром гримить, то то Бог йиздить по неби и калачи возить. Оцеже-то Бог калачи везе, а чорт и лита попид небом и перекривляетця, як той грукае по хмарах. Бог розсердитця и пуска в его Громову стрилу. Чорт як побачить, то так и вдира!.. Я к сбираетця на дощ, то чорти вже знають и заране ховаютця в лис. Хто не бачив, як вихор один за другим с поля та все в лис тикають: отож то сами чорти вид грому ховаютця. Та и там их постигне кара божа — гром, и дуба подробить и чорта вбье. Шо нигде не знаходять убитого чорта, то вид того, шо вин смолою (т. е. дождем — см. ниже) розливаетця, як гром его вдарить, а смола в землю ввийдё”. У сербов есть поговорка: “узврдао се каопаво испред грома» — завертелся, как чёрт перед громом. Немецкие и славянские племена выражаются о громе: “der Uebe Gott zurnt»; “Бозя сварится! (гневается)»; в Померании говорят: “nun schlag Gott den teufel todt” в смысле: вот разразится громовой удар!, а на Украине употребительны клятвы: “хай его побье те, що в хмари гуде!”, “бий тя сила божа!”, “хай его гнив божий побье!» 

Боязливые и набожные хозяева опрокидывают во время грозы порожнюю утварь (горшки, кадки) и затворяют двери и окна, чтобы злые духи, гонимые молниеносными стрелами, не спрятались в избе и не привлекли на неё громового удара. В Литве рассказывают, как однажды при сильном дожде и громе вбежал в избу запыхавшийся чёрт, сел у огня, отдохнул немного и, уходя, наказал хозяйке выбросить стул, на котором он сидел; только успела она выбросить стул, как ударила в него молния и разбила вдребезги. По литовскому поверью, если молния разобьёт дерево — так, что оно засохнет, то не должно к нему прикасаться, потому что здесь, у самого корня, пригвождён небесною стрелою злой дух и, дотрагиваясь до такого дерева, можно нехотя освободить нечистого. Если же дерево, разбитое молнией, не засохнет — это знак, что злой дух ускользнул от громовой стрелы. Рыская по земле и выискивая себе более безопасного убежища, как думают на Руси и в Литве, черти укрываются в косматых животных, в собаках и кошках, и потому когда бывает гроза — и тех, и других выгоняют из хаты, чтобы избежать небесного пламени. В образе этих животных миф олицетворял громовые тучи и вихри. Такой взгляд на грозу, как на божью кару, вызываемую дьяволом, отразился и в одном из сербских церковных служебников, где помещена молитва, силою которой прогоняются нечистые духи, вызывающие град и громы; тот же характер замечается и в молитве: “егда гром гремит”, занесенной в рукописные сборники XV века (Кирилло-Белозерского и Соловецкого монастырей): “высокый царю, ходяй в громоу, обладали молниями, призывая водоу морьскоую, проливая на лице всея земля дождь, о великый и страшный боже! сам соуди и врагоу диаволоу”. (Вариант по списку XVII века: “сам казни врага своего диявола».

Наши простолюдины верят, что убитый грозою человек очищается от своих грехов, потому что бывает невинною жертвою укрывшегося за ним дьявола; так рассказывают об этом малороссы: “шоб як-нибудь викрутитись вид кари, чорт перекидаетця чим зможе и ховаетця пид чоловика, бо знае, шо Бог чоловика любить; да Бог и чоловика не пожалуе — вбье, аби и чорта згубити. Кого з людей гром убье, то счастливий у Бога чоловик, бо ему вси грихи прощаютця». По древнееврейскому верованию, убитые громом Бога узрят. В Литве всякий предмет, в который ударила молния, почитается священным, а человек, убитый молнией, признается за святого. Гроза называется в народе божьей милостью и божьим милосердием: “загорелось от божьей милости”, “его убило божьей милостию”, “поставьте свечу к образам да молитесь, детушки! божья милость заходит». Услышав гром, крестьянин спешит перекреститься. Пословицы: “гром не грянет, мужик не перекрестится”; “чим дуще гром гряне, тым пуще креститься всяк стане”.

В некоторых местностях гасить пожары, происшедшие от грозы, считается за грех; в этом видят сопротивление воле Божией. Отводить грозу заклинаниями, по мнению финнов, есть величайшее беззаконие. Звуки грома и блеск молнии удаляют злых демонов и мешают их чарам и потому принимались греками и другими народами за счастливое предвещание ycnexа.

Болезни, издревле признаваемые за действие нечистой силы, прогоняются “громовыми стрелками”; вода, в которую брошена “громовая стрелка”, получает животворящее свойство весеннего дождя и употребляется в деревнях для опрыскиванья и обливанья недужных. Так называемая прострел-трава, стебель которой, по народному суеверию, пронзила небесная молния, служит для заживления ран. В Германии больным привязывают на шею бумажку с начертанным на ней знаком молота, а хворую скотину поят целебным снадобьем не иначе, как в четверг. В Нижегородской губ. во время заразы, когда несут хоронить умершего, одна из женщин берет косырь и несколько раз ударяет им по дороге, чтобы пересечь путь, ведущий на кладбище, и прекратить дальнейшее развитие мора.

В Литве каменные молоты и клины кладутся у порога изб, чтобы предохранить строение от ударов грозы; хозяйки опускают их в квашню, думая, что от этого лучше испекутся хлебы.

Демоны, с которыми сражается бог-громовник, олицетворялись в чудовищных образах великанов и драконов (змеев); как представители грозовых туч, они с одной стороны боятся Торова молота, а с другой сами состязаются тем же оружием. По немецким сагам, великаны кидают в своих противников steinhammer и axte, a змеи нашего сказочного эпоса — огромные палицы.

Предания народные часто вспоминают о чудесном победоносном оружии, и почти у всех племен языческие боги представляются вооруженными воинами, принимающими участие в геройских битвах. Такими Илиада изображает богов греческих, а Эдда — скандинавских. Один, верховный властитель весенних бурь и гроз, называется отцом побед— Sigfodhr (Siegvater); битва на языке скальдов— Odhins spiel, Odhins wetter, а меч — Odhins wundenfeuer; северный миф даёт ему блестящее копье Gungnir, столь же страшное, как копьё в руках Афины Паллады (др.греч. Παλλὰς Ἀθηνᾶ) – «воинственной» богини военной стратегии и мудрости. Греч. Παλλὰς — палас, палица = бог войны)

Копьё Одина наносит гибельный удар и тотчас же возвращается назад в руки бога-воителя. Один снабжает этим копьём своих любимых героев, и тогда победа их несомненна: враги, на которых направлено острие божественного оружия, не избегнут смерти. В золотом шлеме и сияющих латах, на осьминогом коне, несется он в пыле сражений и возбуждает в ратниках дикие страсти и суровое упорство. Все падшие в битвах, по свидетельству Эдды, принадлежат: благородные — Одину, а подвластные — Тору; по другому сказанию, Один делит падших в бою с воинственной Фреею. Соименный этой богине Фрейр обладал знаменитым мечом, который сам собою поражал груди великанов (reifriesen).

В поэтических сагах германцев гроза, движущая тучами, изображается неистовым, бешеным войском (wutendes heer), несущимся в воздушных пространствах, во главе которого скачет Один или Фрея; в раскатах грома слышится стук небесного оружия, в вое бури — звуки военных рогов, а в блеске молнии светятся искры от ударов мечей. Бурная гроза постоянно сближается с битвою (“der himmel fiihrt krieg”), и наоборот: в Нибелунгах и Кудруне sturm употребляется в значении битвы, в Беовульфе gudhe-raes— буря битвы, чешек, глагол buriti, говоря о войске, значит: устремиться, преследовать; у нас допускается выражение: возжечь пламя войны.

Слово о полку Игореве сравнивает приближение враждебных ратей с несущимися тучами: черные тучя с моря идут, хотят прикрыти четыре солнца (= князей русских), а в них трепещут синий млнии; быти грому великому, итти дождю стрелами с Дону великого: ту ся копием приламати, ту ся саблям потручяти о шеломы половецкие».

В “Слове о великом князе Дмитрии Ивановиче” так обрисована Куликовская битва: “на том поле сильный тучи ступишася, и из них часто сияли молыньи и загремели громы велицыи: то ти ступишася русские удальцы с погаными татарами за свою великую обиду». Греч. Арес  (др.-греч. Ἄρης, микен. a-re), рим. Марс, заправлявшие прежде небесными битвами, стали впоследствии исключительно заведовать людскими бранями, из богов стихийных переродились в олицетворения отвлеченных понятий войны и её кровавых ужасов. Те же мифические представления встречаем и у славян.

Боги весенних гроз, туч и вихрей, каковы: Святовит, Радигаст, Сварожич и Яровит (=Ярило, Руевит?), отличаются воинственным характером. Г. Срезневский в статье своей: “Об обожании солнца у древних славян» считает все эти имена за различные прозвания божества солнца, удержанные отдельными славянскими племенами. Справедливо, что по различию признаков одно и то же божественное олицетворение обозначалось на древнейшем языке разом несколькими названиями; справедливо и то, что такие названия первоначально употреблялись, как описательные эпитеты, а потом уже обращались в имена собственные, и что на этом. основании единое божество не только могло называться различными именами, но с течением времени, при забвении стародавних преданий, дробилось даже на особые самостоятельные, хотя в сущности и совершенно тождественные образы. Такой процесс необходимо должен был происходить там, где однородное племя, распадаясь на ветви, расходилось в разные стороны и каждая ветвь удерживала в памяти какое-нибудь одно название. Тем не менее предположение г. Срезневского о тождестве вышеприведенных имён с Дажьбогом не имеет за себя прочных положительных доказательств. Он ограничился указанием только некоторых признаков, общих означенным богам с солнцем, забывая, что, под влиянием живых впечатлений природы, миф живописует одинаковыми красками и яркие лучи дневного светила и блестящие молнии громовника.

Наши исследования привели к другим заключениям: Святовит, как объяснено выше, тождествен с Зевсом, представителем облачного неба; Яровит олицетворял собою оплодотворяющую силу весеннего Перуна, Сварожич — то же, что ведаический Агни: первоначально небесное пламя, возжигаемое громовником, потом земной огонь; то же значение, кажется, соединялось и с Радигастом (см. гл. XV). Дитмар называет богом войны и побед — Сварожича. Адам Бременский — Радигаста, Гельмольд, Саксон-грамматик, Вацерад— Святовита, жизнеописание св. Отгона— Яровита.

Арконский идол Святовита имел при себе огромный меч; ночью (=во мраке туч) бог этот садился на коня и поражал мечом неприятелей славянского племени. В честь его содержали в Арконе 300 вооруженных всадников, которые беспрестанно делали набеги на соседей и награбленную добычу посвящали грозному богу. В капище Святовита хранилось большое цветное знамя, которое выносили при открытии войны, и это служило знаком, что раздраженное божество разрешает опустошать в неприятельской земле города, разорять алтари и предавать все мечу и огню.

Идол Руевита был вооружен семью мечами, привязанными сбоку в ножнах, а восьмой меч держал в правой руке наголо. У Яровита был большой щит, покрытый золотом, почитаемый за святыню; были у него и свои знамена; с этим щитом и знаменами выступали в военные походы. Радигаст держал секиру о двух остриях; другие славянские боги изображались в шлемах и латах. Песни Краледворской рукописи воспевают, как боги помогли Воймиру и Честмиру в битве против Власлава, а Забою против Людека. При религиозных гаданиях употреблялись копья. Саксон-грамматик говорит о третьей части военной добычи, а Сефрид о десятой её доле, поступавшей в собственность храма.

О русских кумирах дошли до нас такие скудные известия, что об оружии их, исключая Перуновой палицы, ничего нельзя сказать положительного; зато летописец упоминает о клятвах оружием перед кумирами: “а Ольга водиша и мужий его на роту; по русскому закону кляшася оружьем своим и Перуноми Волосом”; “а некрещеная Русь полагают щиты своя и мече и своенаги (обнаженные), обруче свое и прочая оружья, да кленутся о всем”; “заутра призва Игорь слы, и приде на холм, кде стояше Перун, покладоша оружье свое и щиты и золото, и ходи Игорь роте и люди его, елико поганых Руси”.

На нарушителей клятвы призывалось мщение громовника: да будут они кляты от бога и от Перуна и да погибнут от собственных своих мечей. В народных заговорах выражения “помолюсь” и “покорюсь” — синонимы; “Пойду на восток, и помолюся, и покорюся”; “прихожу к тебе с покорищем” (вместо: с мольбою). Эта покорность воле богов заявлялась не только преклонением обнаженной головы (“бить челом”) и падением на колена, но и сложением оружия и добычи перед ними, как перед владыками побед. “Боги даровали нам победу! — говорит Забой в песне Краледворской рукописи; надо принести им яства, возгласить к ним ласковые слова “i iim pruzie pobitych wrahow». Профессор Рейц рассказывает о том удивлении, в какое он был приведён, когда при решении одного спорного дела между двумя русскими крестьянами — один из них предложил присягнуть на Евангелии или на оружии. Клятвы оружием доныне живут в устах сербов, чехов и словаков: “да Бог да ми рука с пушком (ружьем) усахла!” “тако ме пушка не убила, да не речем ни jaox!” “тако ме стрщела не удрила!” “тако ме турска сабл(ь)а не поразила?” “тако ми ова пушка срце не пони]ела!” “at* sobe sam utne ruku!” “bodejz to ma na k’rku (на шее), со ma w nice, pro pet ran do hiawy”; sekerou hazeti (бросать секиру) значит: клясться. У болгар клятва утверждается целованием секиры (топора); берут секиру, хлеб-соль и уголь и целуют секиру с следующими словами: кто не устоит в правде, “да не с слеит како железо-то, да оцжрнит како вжглен-от, и леб-от (хлеб) да е фатит очи-те!» Германцы, клянясь оружием, прикасались к нему рукою.

Отсутствие летописных свидетельств об оружии, каким наделяли русские славяне своих стихийных богов, можно отчасти восполнить из народных сказаний. Богиня Заря выводит поутру солнце и его яркими, стреловидными лучами поражает мрак и туманы ночи; она же выводит его весною из-за тёмных облачных покровов зимы, действуя заодно с богом-громовником; потому в народных заговорах Богиня Заря воинственная и сильно вооруженная Дева. Обращаясь к ней с мольбою о защите, произносят такое заклинание:

“вынь ты, девица, отеческий меч-кладенец, достань панцирь дедовский, шлем богатырский, отопри коня ворона; выйди ты в чистое поле, а во чистом поле стоит рать могучая, а в рати оружий нет сметы. Закрой ты, девица, меня своею фатой от силы вражьей, от пищали, от стрел, от борца, от кулачного бойца, от дерева русского и заморского… от кости, от железа, от уклада, от стали и меди”.

По свидетельству заговоров, Заря держит в руках булатные ножички и иглу, которыми очищает и зашивает кровавые раны; её молят забить неприятельские ружья наглухо и избавить от смерти в бою. Основной смысл предания тот: одолевая демонические рати, Заря расстилает по небу свою светлую фату = очищает его острыми лучами весеннего солнца и тем самым прекращает грозовую битву, запирает громы и останавливает дождевые потоки.

Герои народного эпоса— могучие богатыри совершают свои славные сверхъестественные подвиги силою чудесного оружия. Сказания об этих героях суть более или менее однообразные вариации древнейшего мифа о Перуне, побеждающем демонов зимы и туч и освобождающем красавицу Весну = летнее солнце; самое слово богатырь (от слова бог чрез прилагательное богат; сравни лат. deus, dives, divus) указывает на существо, наделенное высшими, божескими свойствами. Русские сказки говорят о топоре-саморубе и диковинной палице (дубинка-самобой, кий-бий), которые, по приказу своего обладателя, устремляются на враждебные полки, побивают несметные силы и, покончив дело, — подобно Торову молоту, возвращаются назад в его руки в них нетрудно угадать поэтическое изображение молнии. Место дубинки и топора занимает иногда меч-самосек или меч-кладенец, одним взмахом поражающий целое войско, помело ( = вихрь, donnerbesen, см. гл. XI) и клюка: где махнет помело — там в неприятельской рати улица, что ни захватит клюка — то и в плен волочет.

Меч-кладенец обыкновенно выкапывается богатырем из-под высокой горы (=тучи), где он лежит скрытый от людских взоров, как драгоценный клад; в этой же горе таятся и золотые клады мифических великанов, змеев и карликов. По словам одного заговора, богатырская сбруя сберегается огненным змеем; добыть её весьма трудно: нужны чрезвычайные усилия и чародейная помощь; но зато счастливец, которому удастся овладеть богатырскою сбруею, становится непобедимым — его не тронут ни пищаль, ни стрелы. При дальнейшей работе фантазии эти простые первоначальные образы сливаются с другими мифическими представлениями и под влиянием той или другой обстановки обыденной жизни человека порождают более искусственные и сложные сказания. Народная песня говорит о поражении вражьей рати: как метлой махнули (вымели) силу поганую”. (Рыбник., III, 224) Пока в доме есть покойник, крестьяне не метут избы, чтобы не вымести и других жильцов (Этн. Сб., II, 91).

Чудесная дубинка уже не прямо сама поражает врагов, а получает волшебное свойство вызывать против них такие же или большие полчища своих ратников. Стоит только махнуть или ударить ею, как тотчас словно из земли вырастает целое воинство. Точно так же и стук молота выставляет несметные полки воинов. В одной русской сказке выведены мифические кузнецы, напоминающие циклопов, занимавшихся ковкою Зевсовых стрел. Кузнецы эти калят железо и бьют его молотами: что ни удар, то и солдат готов — с ружьем, с саблею, хоть сейчас в битву!

Любопытное предание, доселе живущее в Заонежье, рассказывает: когда Господь (=Перун) создал землю, то нечистый дух изрыл её непроходимыми пропастями и высокими горами. Господь ударил молотком в камень и создал своё воинство, и началась между ними великая война. Здесь кроется объяснение греческого мифа о Ясоне. Герой этот вспахал поле медными быками, сделанными Вулканом, извергавшими из ноздрей и ртов пламя, и посеял драконовы зубы, из которых выросли железные люди в шлемах, с копьями и мечами; они устремились на битву и, поражая друг друга, все до единого погибли. О Кадме рассказывали, что он сеял драконовы зубы, по совету воинственной богини Афины.

Если принять во внимание, что громовые тучи, по древнейшим представлениям арийцев, уподоблялись быкам и коровам, а молнии — острым зубам дракона (см. гл. XIII и XIV), то смысл предания будет совершенно ясен.

Другой греческий миф представляет воинственную Афину рождающеюся из головы Зевса, т. е. из грозовой тучи, в полном бранном всеоружии; Гефест или Прометей разрубил ему голову топором, по другой версии расколото было облако, а не голова Зевса, и богиня явилась на свет с молниеносным копьем в руке. Представление тучи — головою встречаем в мифах о голове Горгоны и голове Мимира и в русском предании о золотой или огненной голове, дарующей плодородие (см. гл. XVI); представление это равносильно уподоблению грозовых туч — катающимся шарам или клубкам.

Несчётные войска создаются также стуком в волшебный бочонок, игрою в рог и вызовом из сумы (торбы, ранца): стук и звуки рога— метафора грома и завывающих ветров, бочонок и сума (= мешок) — метафора облака. Внутри тучи, этого дождевого мешка или дождевой бочки, лежит спрятанная громовая палица и вызывается оттуда только стуком грозы и напевами бури; послушная такому зову, она тотчас вылетает из своего убежища и начинает разить неприятельские рати, или вместо того, в более сложном представлении, выскакивает из сумы (бочонка) несколько молодцев, вооруженных всесокрушающими дубинками.

В немецких сказках известна та же метафора— “kniippe I aus dem sack”. Топор-саморуб строит корабли и города: тяп да ляп — и готов корабль! ударь железом по земле — станет дворец или город, ударь обухом — нет ничего! И корабль, и город означают здесь тучу, облако (см. гл. XI и XVIII); потому понятно внезапное появление и быстрое исчезание тех сказочных городов и кораблей, постройка которых приписывается чудесным свойствам топора-саморуба. Венгерские сказки говорят о молоте, который сам собою разбивает стены и башни замков. Отсюда легко объясняется, почему в одной русской сказке топор-саморуб и дубинка-самобой являются вслед за ударом огнива о кремень, т. е. тем же путём, каким бог-громовник творит молнии. Диковинки эти добываются сказочными героями от лиц мифических, олицетворяющих собою грозовые явления природы: великанов, леших, чертей и вихрей.

Предание о Перуновой палице, в применении к новейшим военным снарядам, породило народные рассказы о чудесном ружье, стреляющем без промаха; такое ружье, по малорусскому поверью, можно достать от черта. С другой стороны верят, что чёрта можно убить наповал только серебряною или золотою пулей, т. е. молнией. В немецкой сказке обладатель волшебного ружья выведен победителем великанов. (сборн. Грим., III)

Обаятельная сила старинных преданий долгое время властвовала над умами наших предков; в атмосферных явлениях она рисовала воображению их картины ожесточенной борьбы и заставляла видеть в них пророческие знамения грядущих войн, побед и поражений.

  В  повествуется, что один из ратников, поставленных великим князем на страже, видел “на высоце облак изрядно идяше от востока, из него же изыдоша два юноши светлы, имуще в обоих руках мечи остры”. — “Се же слышахом от верного самовидца, глаголюще: во шестую годину сего дни видев над ними небо отверсто, из него же изыде облак, яко ранняя зоря, и над ними низко держащися, и той же облак исполнен рук человеческих: кояждо рука держащи оружие, и отпустишася от облака того на главы христиански».

Валахи если заметят пред восходом солнца — там, где оно должно показаться, или после заката — там, где оно село, розовое облачко в виде серпа, то ожидают войны. Светлые столбы, видимые во время сильных морозов около солнца, принимаются крестьянами за предвестие войны. Кровавый цвет зари и преломленных в облаках и туманах лучей солнца наводил на мысль о проливаемых потоках крови. Под влиянием указанных сближений воздушных гроз с обыкновенными битвами боги стали нисходить с высокого неба на землю, принимать участие в людских распрях и собственным оружием помогать своим поклонникам против чуждых им иноверцев, от которых нельзя ждать ни жертв, ни молений. В христианскую эпоху это содействие древних богов успехам войны было перенесено на ангелов и святых угодников (Георгия Победоносца, Бориса и Глеба, Александра Невского и др.).

Тесная связь, в какую древнейшие верования, общие всем индоевропейским народам, связывали богов грозной стихии с металлами и кованым оружием, заставляет предполагать, что арийское племя, ещё до распадения своего на отдельные ветви, умело разыскивать руду и знало искусство ковать. Свидетельства языка обращают это предположение в твердо доказанный факт. В названиях меди (бронзы), серебра и золота сходится большинство индоевропейских языков, и, следовательно, знакомство с этими металлами должно отнести к эпохе, предшествовавшей разделению прародительского племени. Замечательно, что и термины ковки, литья, кузнечного дела одинаковы у самых отдаленных народов арийского происхождения, как очевидно из исследований Пикте. Но железо было узнано позднее, так как руда железная не находится в беспримесном состоянии, требует особенных розысков и процесс выделения из неё чистого металла довольно труден; в названиях, данных железу, каждое племя заявило своё частное воззрение, отпечатало свое национальное клеймо.

Называя тучи горами, небесные светила — серебром и золотом, разящую молнию — палицей и молотом, древний человек невольно пришёл к созданию поэтических сказаний, по смыслу которых бог-громовник и грозовые духи (великаны и карлики) суть рудокопы и кузнецы. Своими острыми палицами они роют облачные горы и извлекают из них небесные сокровища; своими молотами они бьют по камням или скалам-тучам, как по твердым наковальням, и приготовляют для богов золотые и серебряные украшения и блестящее оружие.

По свидетельству Вед, золотую палицу, стрелы и громовый молот ковали могучему Индре Tvashtar ( = искусный художник) и духи молний (Ribhus). У греков таким художником был бог-кузнец Гефест (римск. Вулкан), сын Зевса, его представляли с молотом в одной руке и с клещами в другой; в темных пещерах гор он раздувал мехами (= вихрями) пламя и, вместе с буйными циклопами, ковал для Зевса молниеносные стрелы и чудесное оружие для других богов и героев.

Гефесту приписывали изобретение кузнечного мастерства, каковое предание занесено и в Ипатьевскую летопись: “царствующу сему Феосте спадоша клеще с небесе, пача ковати оружье«. Эдда рассказывает, что светлые боги (асы), построив свою высокую обитель, поставили горнила и стали ковать из руды клещи и другие орудия.

В немецких сагах добывание металлов и ковка оружия присвояется хитрым карликам; молот Тора был произведением их искусства; относительно ж великанов существуют у немцев весьма немногие предания подобного рода: так один великан заставлял своего сына учиться у карликов ковальному ремеслу, а другой сам приходил к асам, называясь кузнецом.

Финский эпос знакомит нас с славным кузнецом Ильмариненом (от ilma — воздух), богом ветров и молний: тяжелым молотом он выковал небесный свод, причем вихри раздували ему огонь; из серебра и золота сделал луну и солнце и подобно Гефесту изготовлял разные драгоценности из металлов. Брат его Вейнемейнен выковал себе коня (= молнию), легкого, как соломинку, на котором можно ездить и по водам и по суше. Близкое сродство этого бога с громовержцем Укко, создателем железа и носителем медных стрел, доказано Я. Гриммом; в песнях они нередко принимаются один за другого.

Те же поэтические сказания встречаем и у народов индоевропейских: греки называли светлый, озаренный солнечными лучами свод неба медным (πολυχαλχος), следовательно, считали его выкованным из блестящего металла; литовцы верили, что луна и солнце слиты из серебра и золота. Скрытые, затемненные тучами, небесные светила являются после грозы как бы заново сделанные богом-громовником: при содействии бурных ветров, раздувающих пламя грозы, небесный ковач куёт щит-солнце, серп-месяц, золотые светильники дня и ночи, меч-молнию и лук-радугу.

Греко-этруско-римское представление звёзд блестящими головками гвоздей, вбитых в кристальный свод неба, доселе существует в Швабии; оно подтверждается и нашими русскими сказками, которые в числе диковинок, помогающих странствующей героине обрести своего супруга (=миф о Фрее, ищущей при начале весны бога-громовника), упоминают золотой молоток и бриллиантовые гвозди. Весною Гефест разводит кузнечные горны и своим молотом прибивает на небе ясные светила.

Согласно с уподоблением ночи — мраку грозовых туч, в блистающих звездах фантазия признавала то очи кузнецов-карликов, то искры, летящие из горнов громовника, то, наконец, гвозди, которыми он скрепляет небесный свод. По глубоко укорененному убеждению древних народов, боги научили человека ковать металлы, приготовлять оружие и другие металлические поделки и пользоваться ими в домашнем и общественном быту. Указанные предания не чужды и славянам, хотя и сохранились у них не в такой свежести (см. ниже о святых ковачах Борисе и Глебе, Кузьме и Демьяне).

Народный эпос, изображая грозу — кузнечной работою, заставляет сказочных героев сажать чертей в суму-облако и, кладя её на наковальню — бить железным молотом; ничего так не боятся черти, как этой сумы и этого молота: завидя их, они с ужасом убегают в преисподнюю и наглухо запирают адские ворота. Моравская легенда старинный подвиг Перуна возлагает на ангела, который является в кузницу и бьёт дьявола кузнечным молотом.

Ломаная линия сверкающей молнии уподоблялась извивающейся змее или веревке: оба представления родственны (уж, ужище, гуж).В египетском культе змея символически обозначалась веревкою; в американской саге рассказывается о создании змей из веревок. Отсюда возникли мифические сказания о молнии — во-первых, как о золотом ремне, на котором качается облако (в финском эпосе), и во-вторых, как о биче, сильными ударами которого бог-громовник казнит демонов туч; хлопанье этого бича производит оглушающие раскаты грома. В гимнах Ригведы Индра, нагоняя Вритру, бичует его огненною плетью о тысяче остроконечных и узловатых хвостах. Немецкие саги о дикой охоте представляют Одина несущимся в буре на пламенной колеснице и огнедышащих конях; кони управляются бичом, от ударов которого сыплются искры; этим бичом, напоминающим μάστιξ гомерического Зевса, бог ослепляет очи любопытным. Прусская сага видит в грозе божество, преследующее чёрта синим бичом (mit der blauen peitsche verfolgt den teufel).

Синий одного корня с словом сиять — есть древнейший эпитет молнии, блеск которой отождествлялся с синими огоньками, перебегающими по красным угольям догорающего очага. В Слове о полку Игореве встречаем выражение: “трепещут синий млнии”; сербы говорят: “пуче као сини гром”. Синее пламя почиталось в древности по преимуществу священным, и Яков Гримм приводит указания, что некогда им клялись.

В церковно-служебных книгах слово синец употребляется в значении беса. На одном из старинных амулетов, которые носились на Руси для предохранения от нечистой силы, изображен святой, прогоняющий бичом дьявола (см. гл. XX). Немецкая сказка даёт дракону-чёрту бич, удары которого рассыпают золото, т. е. рождают искры золотистой молний; хлопая чудесной плетью, сатана потрясает пекельное царство, вызывает нечистых духов на трудные работы и творит бесчисленные рати. Воспоминание о Перуновой плети удержалось у нас в обрядовом причитании на Васильев день 1 января. Встречая новый год, дети поселян ходят по домам посыпать хлебными семенами и при этом причитывают:

Ходит Илья (= громовник, см. гл. IX)
На Василья,
Носит пугу
Житяную;
Де замахне —
Жито росте.
Роди, Боже!
Жито, пшеницю,
Всяку пашницю,
У поле ядро,
А в доме добро.

Или: Да була маты весела,
Да родыла сына Васыля
И носила его пид небеса,
Дала ему пужку-житянку:
Куды пужка махне —
Туды жито росте,
Куды покивае—
Туды полегае.

Потрясая бичом, бог-громовник вступает в брачный союз с землею, рассыпает по ней семя дождя и даёт урожаи. Этим древним представлением объясняется, почему в свадебных обрядах плеть получила такое важное значение: дружка, обязанный охранять молодую чету от нечистой силы, враждебной плодородию, сопровождает свои заклятия хлопаньем бича; тот же смысл имеет и стрельба из ружей и пистолетов во время свадебного поезда.Осетины делают залпы из ружей, чтобы прогнать злого духа от родильницы.

В таких поэтических образах рисовались фантазии сверкающие молнии; теперь мы должны указать на те метафоры, какими обозначались гром и вихри, обыкновенно сопровождающие их явление. Усматривая в грозе присутствие гневного божества, древний человек в громе слышал его звучащий голос, его вещие глаголы, а в бурях и ветрах признавал его мощное дыхание; там, где мы наблюдаем естественные законы природы, он видел свободное дело живого существа. В псалмах Давида, полных поэтического одушевления, читаем: “и возгреме с небесе Господь, и Вышний даде глас свой… и явишася источницы воднии и открышася основания вселенные от запрещения твоего, Господи, от дохновения духа гнева твоего” (XVII, 14, 16); глас грома твоего в колеси (в колеснице), осветиша молния твоя вселенную” (LXXVI, 19). Космогонические предания арийских народов свидетельствуют за древнейшее отождествление грома с словом и ветра с дыханием.

Оттого у нас в земле ветры пошли —
От святого духа Саваофова,
От здыхания от господнего;
Оттого у нас в земле громы пошли —
От глагол пошли от господниих, —

сказано в стихе о голубиной книге. Слова дуть и дышать одного корня; дух употребляется в значении ветра:

Отчего у нас духи божие?
Духи божие от устов его,
Самого царя, Христа небесного.

Ветер — дух божий”, утверждает галицкая поговорка, согласно с древнеиндийским представлением ветров дыханием Варуны (=облачного неба).

Сливая в одно представление метафору грома, как торжественно звучащего слова господня, с метафорой молнии, издревле уподобляемой огненному языку (см. гл. XIV), старинная апокрифическая статья (“Свиток божественных книг”) говорит: Бог сидит на востоце в вель(ей) лепоте превыспренней славы своей, и седьм небес словом своим сотворил Господь… гром — глас господень, в колеснице огненной утвержден, а молния — слово господне, из уст божиих исходит».

Так как молния в то же время представлялась пламенным мечом, то отсюда объясняется известное ft церковной живописи символическое изображение Христа: “глас его яко глас вод мног, и из уст его меч обоюдуостр изострен исходяй” (Апок., I, 15—16). В гимнах Вед Слово (язык) возведено на степень божества. Богиня Слова и Речи — Вак, Вач — Vak, Vac (vāc-, vāk) – «Речь», «Слово»; к нему обращались с молитвами и ему приписывали мощное содействие богу громов (Рудре): в битвах с демонами оно натягивало его воинственный лук. Эстонцы выражаются о громе: vanna issa htiab, miirristab — дед кличет, ворчит; на ту же мысль указывают и эпитеты, даваемые богу Укко в песнях Калевалы: puhki pilvien puhuja, haiki ilman haastelia — говорящий из облаков, вещающий чрез воздух.

Итак, гром есть слово божие, которым Перун пробуждает природу от зимней смерти = творит новый весенний мир, а ветр — дух, исходящий из его открытых уст. Старинные грамотники, сравнивая человека с космосом, находили между ними полное соответствие, читаем в одном рукописном сборнике: “в горней части его, яко на небеси светила солнце и луна, гром, ветр, сице и в человеке во главе очи, и глас, и дыхание, и мгновение ока — яко молния». Из этих мифических основ образовались предания, занесенные в старые рукописи, что дыхание (=душа) человека создано от ветра, а теплота или плоть ( = пламя страсти) от огня ( = плодотворящей молнии). Уподобление грома слову человеческому повело к тому любопытному осложнению мифов, по которому все баснословные звери и птицы, в каких только олицетворялись громовые тучи, получили характер вещих, т. е. одаренных способностью говорить и мыслить.

Раскаты грома возбуждали в уме человека множество других самых разнообразных сравнений. Все, что только издавало сильный, оглушающий звук, служило в данном случае богатым источником для метафоры и мифических представлений. Мы уже заметили, что стук оружия в битве, звонкий удар молота по наковальне и хлопанье бича принимались за метафорические обозначения грома; в следующих главах, при разборе зооморфных олицетворений грозовых туч, увидим, что гром уподоблялся грохоту быстроедущей колесницы, топоту и ржанию коней, мычанью коров, а теперь укажем на некоторые другие не менее важные в области народной поэзии и древних верований сближения.

Одинаковое впечатление, производимое на слух раскатами грома, стуком кузнечных молотов, мельничной толчеи и молотильных цепов, и мысль о наносимых ударах, соединяемая со всеми этими различными представлениями, сблизили их между собою и породили целый ряд баснословных сказаний.

От корня санскрита: mal — раздроблять, толочь, рушить образовались слова: молот, млат, пол. miot, лат. malleus, сканд. mjllnir= молния, области, молонья, молоть, молотить, др.-слав. млети— мелю, млатити, молотило— цеп, мельница =млин; сравни санскрит: malana— молонье, толченье, перс, malfdan, греч. μυλλω, μύλη, μυλών, лат. molo, mola, molma, гот. malan (malyjan), англос. mylen (miln, myll), melen, сканд. mala, mylna, mel (miol), др.-вер.-нем. malan, muli, melo, литов. maiti (malu), malunas, miltai (plur) — слова, означающие: молоть, жернов, мельница и мука.

Грозовые тучи уподоблялись не только работающей кузнице, но и молотильному току, и ступе, в которой толкут хлебные зерна для превращения их в муку. Немецкая сказка “Der dreschflegel vom himmel” рассказывает об ангелах, которые на небе молотят овес цепами; русские поселяне видят небесный молотильный цеп в созвездии Плеяд или Ориона, как свидетельствует придаваемое им областное название Кичига, означающее: цеп и валёк. И у немцев и у славян существует легенда о чудесной молотьбе огнём: странствующие по земле Спаситель и апостолы заходят ночевать к одному крестьянину и на другое утро помогают ему в работе; они укладывают ток не обмолоченными снопами и зажигают их; солома сгорает, а зерно остаётся нетронутым и блестит в золотых кучах. Основной смысл предания тот: пламя грозы, возжженное божеством, пожирает снопы-тучи, и на просветленном небе начинают блистать ясные лучи солнца, о мифической связи которых с золотистыми колосьями зрелых нив сказано было выше.

В Архангельской губ. совершается следующий обряд гадания о будущем урожае: на новый год собираются крестьяне на гумно, принося с собою нож и парус; все садятся посредине гумна, ограждают себя круговою линией, начертанною ножом, и накрываются парусом; нож тут же втыкается в землю. Если послышится им шум бросаемых снопов и стук молотящих цепов, то наступающий год будет изобильный, и, наоборот, тишина предвещает неурожай. Молотят в это время нечистые духи, и если бы кто из гадающих недосидел в круговой черте до окончания демонской работы — такого смельчака они непременно заколют ножом. Парус есть эмблема облачного покрова (см. ниже), нож— молния. Замкнутые очарованным кругом и покрытые парусом, гадальщики недоступны и незримы нечистой силе и безопасно присутствуют при её работе; но тот, кто обнаружит себя, подвергается разящему удару молнии.

В глубочайшей древности зёрна не мололи, а толкли, для чего служили простой выдолбленный камень — толчея (ступа) и толкач или пест (санскрит: peshana — ручная мельница от pish — тереть, дробить, pishta — мука, лат. piso — иготь — русское название полусферической ступки из кости, рога или фаянса (фарфора), в то время как глубокая цилиндрическая ступка из дерева или металла называется ступой, pinso — толочь в ступе и месить квашню, pistor— мельник, хлебник, pistrina— толчея, мельница, pistulum— толкач =литов. pesta); ступу заменил потом ручной жернов (гот. quairnus, англос. cweom, cwern, сканд. quorn, quern, др.-вер.-нем. quirn, литов. gima, во множ. числе girnоs — мельница; корень gr, gar — тереть, толочь, и в свою очередь должен был уступить ветряной и водяной мельнице.

Жернова и мельница обозначаются в народных загадках теми же самыми метафорами, какими живописуются и грозовые тучи; стук мельничных колес и жерновов уподобляется лаю собак, реву медведя, топоту и ржанью коней, мычанью быка: “залаяла собачка на Мурманском, заревел медведь на Романовском, затопали кони на Кириловом поле” (Сахаров., I, 101); “бык (или корова) ревёт, кверху хвост дерёт”; бык бурчит, старик стучит; “бык побежит — пена повалит”; “в темной избе медведь ревёт”; “стоит на берегу кобыла, глядит на реку, ржёт и жеребенка к себе зовёт”. Крылья ветряной мельницы заставили уподобить её птице, в образе которой олицетворялись и быстролетные облака: “птица-Юстрица на девяти ногах стоит, на ветер глядит, крыльями машет, а улететь не может” (Этн. Сб., VI, 41, 44, 55—56). Сходные метафоры употребляются и для обозначения молотьбы: “на Гурьевском поле затопали кони”; “летят гуськи — дубовы носки” или: “летели птицы, несли в зубах по спице” — цепы.

Сближая различные шумы, народ выражается о “громе”: “стукотыть, гуркотыть, як сто коней бижить”, а об мельнице: “стукотыть, гуркотыть (или: громотыть), сто коней бижить; треба встати, погадати, що им]ис-ты дати». Представление грозовой тучи — мельничным снарядом ярко засвидетельствовано шведским названием облака — moln, на островах шведских muli, mulle, molne, датс. mulm= буквально: “мелющее”. Очевидно, что под влиянием этого поэтического воззрения дождь, град и снег, рассыпаемые тучами, должны были казаться теми небесными дарами, какие мелет облачный жёрнов. И действительно, в снеге, который уже своей белизною и рыхлостью напоминает смолотый хлеб, видели падающую с неба муку, и на скандинавском наречии снег назывался mjoll — мука. До сих пор, говоря о падающем снеге, в некоторых странах Германии выражаются: “da schlagen sich backer und muller». Выражение: “den winden brot geben”, относимое к бурной метели, означает: кормить жадные, голодные Ветры и чрез то умерять их злобу. Чтобы ослабить разрушительное действие приближающегося вихря, существует у немцев обычай вытряхивать на ветер мешок с мукою (мешок = старинная метафора облака). Млечный Путь, в котором древние племена угадывали следы пролитого молока (= дождя), в некоторых областях Германии называется Mehlweg, Miihieiweg.  

У нас в областных российских говорах: бус— мелкий дождь и мучная пыль, бусить — идти дождю со снегом, моросить и пылить мукою; мелкий град называется крупою, а мельница для обработки гречихи, проса и ячменя — крупорушкою. У белорусов сохранилось знаменательное поверье, что горные духи (гора=туча), подчиненные Перуну и вызывающие своим полётом ветры и бурю, возят на себе громовой жернов, на котором восседает сам Перун с огненным луком в руках.

Баба-яга и ведьмы летают на свои сборища по воздуху в железной ступе, погоняя пестом (толкачом, клюкою) и заметая след помелом. Белорусы говорят, что Яга погоняет огненною метлою воздушные силы, которые приводят в движение её ступу; когда она едет — земля стонет, ветры свищут, звери воют, нечистые духи ревут; самой ступе они дают название огненной. Баба-яга и ведьмы, как облачные жены (см. гл. XXVI), свободно распоряжаются естественными силами природы; их быстрые полёты, обладание волшебными конями и заметание следа помелом указывают на вихри и метели; ступа и пест тождественны с тем мифическим жерновом, на котором разъезжал бог-громовник, и с его палицей. Ступа— это грозовое облако, а пест или толкач, ударом которого Баба-Яга точно так же побивает недругов, как Перун своею дубинкою, — известная нам метафора молнии.

Тот же миф развит и в германском предании о чудесной мельнице короля Фроди. Фроди был безмерно богат, так как он, облачась однажды в кожу быка, убил дракона, который сторожил в пещерах блестящее золото: подробность, указывающая в его личности бога-громовника, поражающего тучу. Он владел исполинскою мельницею (riesenmuhle), которая имела чудное свойство молоть всё, что только душе желалось; к ней были приставлены две вещие великанки (Fenja и Menja), осужденные на беспрерывную работу. Мельница называлась Grotti; это был ручной жернов, состоявший из двух мельничных камней, которые вращались на вставленной в средину их оси и мололи своему хозяину золото, счастие и покой. Морской царь (Mysingr) унёс ночью эту мельницу на свой корабль и заставил её молоть соль; но она работала так усердно, что корабль разломился от тяжести и чудесный жёрнов погрузился на дно моря: с той поры море сделалось соленым. Норвежская сказка (II, 20) рассказывает о подобной же мельнице, потонувшей в морских водах; доныне стоит она на дне моря и продолжает молоть соль. Громовый жернов, дробя дождевые облака, гибнет наконец в их шумных потоках или тонет в дождевом море; забывая настоящий смысл предания, фантазия воспользовалась им для объяснения солёного вкуса морской воды.

Немецкие сказки и песни сохраняют воспоминание о мельнице, которая мелет серебро, золото и любовь; наши сказки так же знают чудесные жерновки, которые добываются с неба и мелют своему хозяину муку или кормят его готовыми яствами: что ни поверни ручкою, то и блин с пирогом! В Моравии рассказывают о чёрном мельнике, который молол светлые дукаты. Проливая дожди, бог-громовник даёт земле силу плодородия и выводит из-за туч золотые лучи солнца; поэтому с его жерновом фантазия соединяет сверхъестественные свойства молоть благородные металлы и наделять человека насущною пищею. Вместе с ясными днями лета и общим изобилием водворяется на земле счастье, мир и любовь: эти благодатные дары рассыпаются на смертных тем же славным жерновом.

Уже Я. Гримм сближал мельницу Grotti с финским Сампо, и делал это не напрасно. Бог-кузнец сковал мельницу из лебяжьего пера, травы, называемой по-фински villan kyiki (по мнению Гримма, это ackerwolle — крестовник), ячменного зерна и куска веретена; другие песни прибавляют ещё кость ягнёнка и молоко яловой коровы. Пух и перья лебеди — метафора снега, молоко — дождя, ячмень— символ опьяняющего напитка, издревле приготовляемого из этого зерна («живая вода); трава, вероятно, = donnemithc (разрыв-трава), а участие веретена объясняется из представления облаков прядением нитей и тканями.

Сампо было сковано Ильмариненом; работая над ним, кузнец Ильмаринен созвал со всех четырёх сторон ветры и заставил раздувать огонь в горниле. В тот же самый день, когда оно было сделано, Сампо намололо три короба хлеба: один короб на расход, другой на запас, третий на продажу. Лоухи, владычица мрачной Похъиолы, прячет это дивное изобретение в недра каменной горы, под замок с девятью задвижками, и укрепляет его корни на девятисаженной глубине: один в земле, другой в воде, третий в “горе родины”.

Сампо — для всех желанное сокровище; оно приносит с собой вёдро, урожай и счастие. Вейнемейнен, узнав, что в Похъиоле живётся привольно, что там пашут, сеют и собирают изобильные урожаи и что источником такого довольства— Сампо, уговаривает брата Ильмаринена во что бы ни стало овладеть сокровищем. Они успешно отворяют крепкие запоры, отрывают корни и уносят Сампо на свою ладью и затем пускаются в обратный путь. Но Вейнемейнен слишком рано затягивает победную песню; Лоухи узнает о похищении, бросается в погоню и умоляет Укко поднять бурю — и тот исполняет её желание. Сама чародейка превращается в громадного орла, одним крылом облака зацепляет, другим бороздит воды и в борьбе с похитителями роняет Сампо в море, где оно разбивается вдребезги. Одна часть обломков потонула в глубине и наполнила море драгоценностями, а другая выброшена бурею на берег Калевалы; Вейнемейнен собрал уцелевшие куски и засеял ими землю: от того урожаи и богатство в этой стране, а в Похъиоле нищета и голод.

Смысл предания ясен: Сампо — весенняя туча = жернов, низводящий на засеянные поля дожди и дарующий смертным ясные дни, плодородие и довольство. Злая ведьма Лоухи — олицетворение холодной зимы; её мрачное, туманное царство, перенесенное впоследствии на суровую и бесплодную местность Лапландии, насылает на землю голод, болезни и разные бедствия. Она прячет громовой жёрнов в недрах облачной скалы, замкнутой зимнею стужею; три корня, которыми прикрепляется Сампо, соответствуют корням мировой ясени скандинавского мифа (см. ниже предания о дереве-туче). Но приходит время, когда наступающая весна вызывает на подвиг богов грома и бурь; под их ударами падают зимние затворы, и вот начинается шумная гроза, в которой гибнет разбитое на куски Сампо: туча, разрываемая ветрами и молниями, ниспадает на землю дождем, осеменяет её и даёт урожай. В борьбе Вейнемейнена и его брата-кузнеца с враждебной Лоухи изображена картина небесной битвы; песня Вейнемейнена — вой бури, громадный орёл, в которого превращается Лоухи, — общераспространенный мифический образ весенней грозы (см. гл. X).

Именно в этом представлении тучи — жерновом кроется основа предания о чёртовой мельнице, доселе живущего между нашими поселянами. Известно, что суеверие связывает всех мельников с водяным (=дождящий Перун, см. гл. XVI) и нечистою силою; в малорусских рассказах черти представляются в виде мирошников: нередко садятся они на столбах разрушенной мельницы или плотины, зазывают мужиков с зерновым хлебом, мелют скоро и бесплатно, но мешают с мукою песок. В русских народных сказках, в числе трудных подвигов, возлагаемых на богатыря, победителя многоглавых змеев (=древнего громовника), упоминается также о посещении им чёртовой мельницы, запертой двенадцатью железными дверями: в зимнюю пору демоническая сила овладевает громовою мельницей и налагает на неё свои замки, которые отпираются только с приходом богатыря, как отворяются облачные скалы от удара Перуновой палицы. В одной сказке о баснословной мельнице говорится, что она сама мелет, сама веет и на сто верст пыль мечёт. По немецким преданиям, черти строят на горах мельницы и сами же их разрушают.

Три различные представления грозы— молотьбою, кузнечным мастерством и мельничной работою соединены вместе в словацкой сказке о борьбе трёх богатырей с змеями: один из них Valibuk (=Вертидуб), другой Skalimej (от скала =Горыня), третий Zeiezomej, т. е. кузнец. Этот последний делает себе и своим товарищам громадные железные цепы, и все они принимаются молотить змеев, что соответствует нашему преданию о побивании мифического змея кузнечными молотами (см. гл. XI). Любопытна следующая подробность: Skalimej (=Горыня) сдавливает жёрнов (mlynsky kamen) так крепко, что из него течёт молоко, т. е. из камня-тучи, стиснутой громовником, проливается дождь, метафорически называемый молоком. Норвежская сказка упоминает, что чудесная мельница молола между прочим и молоко; а немецкие предания, рассказывающие о мельнице, в которой старые и безобразные люди перемалываются в молодых и красивых, сходятся с русскою легендою о кузнеце-чёрте.

 Нанялся чёрт работником на кузницу, схватил клещами старуху за ноги, бросил в горн и сжег в пепел — только одни косточки остались; после того налил ушат молока и вкинул туда кости; глядь — минуты через три выходит из молока красавица, дышащая юностью и свежестью сил. По украинскому варианту чёрт, нанявшись в кузнечные подмастерья, куёт не лом и железо, а увечье, недуги и калечество: приставит хромую ногу к жаровне, ударит молотом, вспрыснет водою — и нога цела, хоть вприсядку пляши! Много перековал он стариков и старух в молодых, калек в здоровых, уродов в красавцев. В этих рассказах чёрт заступает древнего громовника, который как божество, являющееся в тучах, нередко сам представлялся с демоническим характером.

В германских сказаниях место бога-громовника заступил Спаситель: зайдя в кузницу и встретив здесь хилого старика, просившего милостыню, он приказывает развести огонь; св. Петр принимается за меха и раздувает пламя. Когда все было готово, Господь взял нищего, положил в горнило и раскалил докрасна, потом опустил в воду, дал охладиться горячему телу и благословил — нищий восстал здоров и крепок. Так рассказывает немецкая легенда; в норвежской редакции Спаситель, раскалив на огне дряхлую старушку, начинает ковать ее—и старуха делается молодою и красивою. Такая животворная сила придана поэтическим представлениям грозы, проливающей на землю “живую воду” дождя и творящей из устаревшей зимней природы — юную весеннюю, когда поля и леса убираются в зелень и цветы: зима = старость, весна = юность.

В связи с означенными преданиями стоит суеверное уважение к воде, брызжущей с лопаток мельничного колеса; сербы называют такую воду OMaja (от оманути — отскакивать, прыскать) и вечером накануне Юрьева дня перенимают её в сосуды, приносят домой и посыпают зелёными травами, а наутро купаются в ней — “да се од ньих свако зло и невал(ь)алштина отресе и отпадне, као OMaja од кола” = «да отрясётся и отпадет от их тела все злое и вредное, как отскакивает вода от мельничного колеса«.

Рядом с поэтическими картинами, изображавшими войну небесной грозою, Слово о полку Игореве допускает сравнения битвы с молотьбою хлеба и ковкою металлов: “на Немизе снопы стелют головами, молотят чепи харалужными, на тоце живот кладут, веют душу от тела”; “той бо Олег мечом крамолу коваше и стрелы по земле сеяше».

Гром, как глагол и глас Божий, назывался метафорически звоном, ибо громкие звуки голоса и колокола, у которого есть свой язык, обозначались на древнем языке родственными, тождественными выражениями; сравни: звучать, звучный = зычный (звук=зык), звон, звать (кликать), зов, лат. sono и sonus — звук, звон и голос; глагол: verbum и vox; чешск, hiahol — sonitus, глас, голосить — причитывать, плакать, голчить — говорить, кричать, голка — крик от санскрит: корня gr, gar, galзвук, sonum edere, canere, откуда gala — музыкальный инструмент, зенд. gere — петь, garu — певец, гpеч. γήρυς — звук, голос, др.-нем. charon, challon (= gallon — звенеть, вопить, раздаваться), ирлан. gairim, goilim — кричать, gaill — слово, galan, galmha — шум. От того же корня образовались и названия голосистых птиц: перс. gal — крик, шум и петух, лат. gallus, gallina, ирлан. gall, албан. ghiel, ghul, точно так же как рус. петух (обл. певун, петун, певень, петель) от глагола петь и старинное кур (курица) от санскрит: корня kurзвук, sonare; нем. nachti-gall — соловей, see-gall — гагара.

Из указанного сближения колокольного звона с словом человеческим возникли следующие интересные поверья: когда льют колокол, то нарочно распускают молву (какую-нибудь весть), чтобы колокол был звучен и слышался везде, как мирская молва; когда кто онемеет (“отымется язык”), то “добывают языка на колокольне”: обряд состоит в том, что обливают колокольный язык водою и, собрав её в сосуд, поят больного. На том же сближении звона и речи основана и общая славянским, германским и романским племенам примета, что если звенит в ухе — это знак, что где-нибудь говорят об нас, осуждают или хвалят наши действия. Слова трезвонить и бить в колокол употребляются в разговорной речи в смысле: без умолку болтать, разносить вести.

В народных загадках звон колокола обозначается теми же метафорами, как и громовые удары: “стоит бык на горах (на верху церкви) о семи головах (семь колоколов?), в ребра стучат, бока говорят”; “рыкнул вол на семь сел”; “ржет жеребец на перегородье, слышно его голос в Новгороде”; “заржал жеребец на сионской горе”; о звоне к заутрене: “сидит петух на воротах, голос до неба, а хвост (веревка от колокола) до земли». Загадки, уподобляющие колокольный звон реву быка и ржанью коня, почти слово в слово прилагаются и к грому. Следующая загадка уподобляет звон волчьему вою: “на каменной горке воют волки”.

Петух, как видно из приведенных лингвистических данных, самым именем своим обязан звучному голосу; как птица, возвещающая восход солнца, он играет весьма значительную роль в древних верованиях; крик петуха как бы прогоняет мрак ночи и потому сравнивается с звоном к заутрене, раздающимся на рассвете. По немецким сагам, богиня Hulda, предводительствуя неистовым войском, несётся на белом коне, попона и сбруя которого увешаны серебряными звонками и бубенчиками, издающими чудные звуки. Новогреческие сказки говорят о драконовом покрывале с погремушками и колокольчиками и про мешок с бубенчиками, звоном которых можно напугать злую ведьму (ламию): и покрывало, и мешок метафоры грозового облака.

Как символ грома, как указание на грядущего бога-громовника, разителя демонов, звон, по общему поверью славян, немцев и других народов, прогоняет нечистую силу. Когда тучи заволокут небо, на Украине причитают: “бий, дзвоне, бий! хмару разбий! нехай хмари на татаре, а сонечко на хрестян». Во время затмений солнца и луны — для отогнания демонов, пожирающих эти светила, на праздник Коляды — для отстранения тех же враждебных духов от новорожденного солнца, а равно весною— при обрядовом изгнании Мораны (Смерти = Зимы), крестьяне с криком и гамом бегают по селам, ударяя в бубны, тазы, сковороды и чугунные доски, брянча колокольчиками и бубенчиками, хлопая бичами и стреляя из ружей. То же хлопанье бичами, те же бешеные крики и тот же звон в тазы и сковороды сопровождают и обряд “опахивания”, когда изгоняется из села Моровая Язва = всепожирающая Смерть. Скоморохи, окрутники и кудесники, на которых издревле лежала обязанность участвовать в этих суеверных обрядах и заправлять ими, нацепляли на свои одежды звонки и бубенчики; с течением времени, когда они утратили своё прежнее значение и обратились в народных увеселителей, фигляров, — звонки и бубенчики сделались необходимою принадлежностью шутовского (дурацкого) наряда. Греки, римляне и скандинавы считали колокольчики талисманом, предохраняющим от бед и несчастий. Нечистые духи и ведьмы боятся колоколов и, заслыша их звон, улетают как можно дальше; если звон застигнет их вблизи, то охватывает своими звуками, как волнами, и вертит в страшном вихре, словно легкую ладью, попавшую в стремительный водоворот. Потому во многих местах Хорутании во время грозы звонят в колокола и стреляют из ружей, чтобы разогнать ведьм, угрожающих бурею и опустошением.

В Нижегородской губ., когда покажется в окрестностях села холера или другое “поветрие”, одна из девиц выходит в полночь, пробирается тайком к церкви и ударяет в колокол тревогу; жители в испуге выбегают из домов, а девица между тем скрывается никем не замеченная: это делается, чтобы напугать ведьму, насылающую смертоносную язву, и отвадить её от села.

Отсюда вера в целебную силу звона: в Воронежской и других губ. парни и девки ходят на Святой неделе звонить на колокольне, чтобы не болели голова и руки. Звон, которым возвещаются жители о случившемся пожаре, по мнению простолюдинов, созывает божьих ангелов, которые расширяют вокруг загоревшегося здания свои крылья и не дают ветрам раздувать огонь. Лужицкие Ludki (грозовые карлики) пропали с тех пор, как завелись колокола, звуков которых они не могут переносить.

Народная русская легенда рассказывает о том тревожном страхе, с каким увидели черти, что оставленный в адских вертепах Соломон вздумал построить там колокольню и уставить церковные звоны. Но если с одной стороны звон, как символ разящих громов, прогоняет нечистых духов, шествующих в буре и вихрях; то с другой стороны, как тот же символ грозы, всегда сопровождаемой ветрами, он может накликать бурю, и потому архангельские промышленники, отправляясь на лов, стараются выйти в море в такое время, когда не слышно колокольного звона.

Выше указана лингвистическая связь нем. nachtigall с рус. глагол; сходно с этим наше соловей =славий происходит от слово = слава, почему “вещийБоян (певец) называется в Слове о полку Игореве “соловьем старого времени»; Иоакимовская летопись говорит о жреце Богомиле, что он сладкоречия ради наречен Соловей, а народная загадка называет “язык” — соловецкою: “за билыми березами (зубами) соловейко свище». Пение соловья обозначается в старинных памятниках словом щёкот; пол. szczekac — лаять, злословить, лужиц, ne scokaj — не брани, великор. области., щекатить — дерзко браниться, щекатый — сварливый, бойкий на словах, щекотуха — говорливая женщина, щекотка — сорока, болтунья; сравни корень щек с санскр. car — говорить.

В народных преданиях соловьиный щекот — символ весенних глаголов бога-громовника, вещающего в грохоте грома и свисте бури; как соловей, прилетая с весною, начинает свою громозвучную песню, свой далеко раздающийся свист по ночам, так точно и бог грозы с началом весны заводит свою торжественную песню, звучащую из мрака ночеподобных туч.

Соловей — глашатай весны; пение его — счастливая примета (Пузин., 195). Слово о полку Игореве в числе бедственных предвещаний упоминает, “щекот славий успе, говор галич убуди”, и наоборот — как хороший знак: “галици помлекоша, соловии веселыми песьми свет поведают” , немцы назвали соловья ночным глашатаем. Воинственная Афина, помощница Зевса в его творческих деяниях, принимала на себя образ этой птицы. Опираясь на эти данные, мы приступаем к объяснению старинного эпического сказания об Илье Муромце и Соловье-разбойнике.

Далее… Сказания об Илье Муромце и Соловье-разбойнике.

Сказания об Илье Муромце и Соловье-разбойнике
Солнце и богиня весенних гроз

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован.Необходимы поля отмечены *

*