Воскресенье , 11 Апрель 2021
Домой / Новое время в истории / Оборона и наступление

Оборона и наступление

Владимир Николаевич Королёв.
«Босфорская война».

Глава VI. БОСФОРСКАЯ «ТЕХНОЛОГИЯ».
1. Оборона и наступление.

Казачьи походы к анатолийскому побережью, в первую очередь на Босфор, вызывали чрезвычайную личную обеспокоенность османских султанов XVII века.

«Запорожские казаки, — пишет Ж.-Б. Шерер, — стали столь грозными для турок, что Амурат, их султан, имел обыкновение говорить, что если бы кто-нибудь вёл с ним войну, то он не стал бы от этого спать менее спокойно, но что если бы на него напали запорожские казаки, то это бы его разбудило и нарушило все его планы. Поэтому император Осман и он всегда обусловливали в договорах, заключенных с Польшей, как первый пункт наивысшей важности, что казакам запретят плавание по Борисфену и Понту Эвксинскому».

В малороссийской летописи в уста султана оказалась вложенной фраза:

«Когда окрестние панства (государства. — В.К.) на мя восстают, я на обидве уши (на оба уха. — В.К.) сплю, а о козаках мушу (принужден. — В.К.) единым ухом слухати».

С легкой же руки Ж.-Б. Шерера султанское изречение стало «кочевать» по литературе.

«Частые походы, и почти всегда удачные, — читаем у М. Лезюра, — сделали их (казаков. — В.К) для оттоманской державы настоящим бичом: так, грозный Амурат II, который угрожал всей Европе, говорил, что казаки мешают ему спать».

По С. Дестунису, «султан говаривал, что он спал спокойно, когда воевал с христианскими государями, но что одни казаки мешали ему спать спокойно».

У Ф.Н. Глинки эта фраза выглядит так: «Если все мои соседи на меня восстают, я сплю, но когда подымутся казаки — просыпаюсь!»

Ю.А. Мыцык и А.Л. Сокульский полагают, что изречение падишаха находится в связи с казачьими набегами под Стамбул 1615 и 1624 гг., т.е. могло принадлежать либо Ахмеду I, либо Мураду IV. Первый из этих правителей, Ахмед I, хотя и вступил на престол мальчиком, в 1615 г. был вполне взрослым, двадцатипятилетним человеком. Однако Ж.-Б. Шерер говорит о Мураде IV, что явно вытекает из упоминания одного из его предшественников Османа II и что, в общем, вполне логично: именно на время Myрада IV, ставшего султаном в 1623 г., приходился апогей Босфорской войны казачества. М. Лезюр, очевидно, также подразумевает Мурада IV, поскольку названный историком Мурад II, занимавший трон перед взятием Константинополя, ещё не мог угрожать всей Европе. У С. Дестуниса это хотя и султан «начала XVII столетия», но «Амурат IV».

Однако вряд ли речь может идти о 1624 г.: Мураду IV в этом году было, по разным данным, 12—15 лет, и до начала 1630-х гг. бразды правления находились в руках его матери. Правда, молодой султан в первой половине 1620-х гг. не мог не интересоваться «проклятыми казаками», о которых ходило много разговоров при дворе, но высочайший интерес был своеобразным (вроде разглядывания пленных казаков и снятых казачьих голов), и едва ли этому мальчику могла прийти в голову приведенная выше «умная» фраза.

Впрочем, по мере взросления Мурад, как говорят историки, обостренно впитывал знания и жадно наблюдал за ходом событий, так что впоследствии, уже после босфорского погрома 1624 г., конечно, мог высказать подобное изречение. Уже указывалось, что в 1635 г. А.С. Радзивилл специально отметил в дневнике, что казаки до того беспокоили турок, доходя под самый Стамбул, что и бывший турецкий правитель, и нынешний (Мурад IV) «безопасно в Константинополе сидеть не могли». Преемник Мурада Мехмед IV в 1654 г. поручил крымскому хану заявить русским послам, что донские казаки своими набегами на турецкие владения наносят «такие… ему обиды», каких «ни от которые земли не бывает».

Вообще говоря, знаменитое изречение вполне может иметь литературное происхождение, но даже если оно и приписано султану, то, без сомнения, с точным учетом тогдашних реалий, весьма грозных для османской столицы и падишахского двора.

Казачьи диверсии на Босфоре 1610—1620-х гг. застали Турцию почти совершенно не готовой к эффективной защите пролива, его поселений да и самого имперского города. Ссылаясь на донесения Т. Роу от 27 июня, 1 и 14 июля 1622 г., И.В. Цинкайзен справедливо замечает: «Мы узнаем отсюда, что Константинополь находился тогда в жалком состоянии обороны и едва был в состоянии успешно оказывать сопротивление дерзким нападениям казаков». Крайне невысоко оценивал британский дипломат оборону Босфора и Стамбула и в последующем.

Маяки Румелифенери и Анадолуфенери в XVII веке, помимо основной своей задачи обеспечения нормального судоходства, могли выполнять только функции наблюдения и были безоружны: Е. Украинцев в 1699 г. констатировал, что «пушек при них нет». Но даже сооруженные там впоследствии замки из-за большой ширины устья пролива весьма мало соответствовали цели их возведения. Надежда турок была только на крепости Анадолухисары и Румелихисары.

Старейшей крепостью, предназначавшейся для противодействия казакам, которые приходили на Босфор, являлся замок Анадолухисары (Анадолухисар, Анатолихисар), или в переводе «Анатолийская крепость (Анатолийский замок)». Крепость первоначально называлась Гюзельхисары (Гюзельхисар) — «Прекрасной крепостью»; именовали ее и Гюзельчехисары (Гюзельчехисар) — «Красивенькой крепостью», как полагают, из-за изящества её архитектуры.

Укрепление было возведено султаном Баезидом I Иилдырымом (Молниеносным) для наблюдения за Босфором в 1396 г. при подготовке к первой осаде Константинополя, на развалинах греческого храма Юпитера, и обновлено Мехмедом II в 1452 года. Замок размещался на азиатском берегу пролива, в устье речки Гёкдере, на прибрежных скалах мыса. Это считалось самым узким местом Босфора, и там, по преданию, переправлялись через пролив армия персидского царя Дария, готы, печенеги, крестоносцы и турецкие войска.

Эвлия Челеби описывал Анадолухисары как очень небольшую крепость, однако имевшую в окружности 1 тыс. шагов, с воротами, открывавшимися к западу, и гарнизоном, состоявшим из 200 тимариотов. У крепости имелось пять башен: средняя большая четырехугольная и по бокам четыре малые круглые. Большую называли Кара-куле (Чёрной башней) и использовали для содержания в жестоких условиях военнопленных и политических преступников, многие из которых там и погибали. От этой башни Кара-куле и весь замок иногда именовали «Чёрным замком». В нём, как сказано в описании Османской империи 1703 г., «было… 9 пушек, ныне прибавлено 13». Они обстреливали пролив и были направлены против того места, где потом соорудили Румелихисары.

Чтобы перекрыть Босфор и тем самым блокировать Константинополь с севера, султан Мехмед II в 1451 г. принял решение построить вторую крепость — теперь уже на европейском берегу пролива, напротив Анадолухисары, близ местечка Асоматы, где располагались византийские тюрьмы (Башни Лета и Забвения), разрушенные по приказу османского правителя. Согнанные с разных концов мастера по строительству крепостных сооружений и 5—6 тысяч работных людей под руководством великого везира Халил-паши и под личным наблюдением султана в апреле 1452 г. начали и через четыре с половиной месяца закончили сооружение крепости. Византийский император Константин XI, узнав о её строительстве, предлагал Мехмеду II Завоевателю мир на любых условиях, но тот требовал сдать столицу; послы Константина, протестовавшие против строительства, были обезглавлены.

Первоначально крепость получила характерное название Богазкесен — «Перерезающая пролив», или «Перерезающая горло». Впоследствии ее стали называть Румелихисары (Румелихисар), т.е. «Румелийской крепостью (Румелийским замком)». Кроме того, укрепление именовали по-гречески Неон-Кастроном и по-турецки Енихисары — «Новой крепостью», какой она являлась в сравнении с расположенной напротив неё старой крепостью.

Каранджи Хисар крепость Румели

Енджей Тарановский, коморник польского короля, ездивший в Стамбул в 1569 г., называл крепость Карауссар (Карахисар) — «Чёрный замок», т.е. использовал то же название, что применялось к Анадолухисары, и замечал, что в этом замке находились в заключении видные христианские пленники. О Румелихисары как тюрьме говорят и другие источники, например «Книга путешествия» Эвлии Челеби. В крепость Румели бросили и там казнили мятежных янычар, и там же в 1638 г. задушили, а затем сбросили в море патриарха Кирилла Лукариса.

«Это была, — пишет Джелал Эссад-бей, — одна из самых грозных крепостей своего времени». Она располагалась на мысу, на высоких скалах (по словам П.А. Толстого, «на двух горах»), имела форму неправильного пятиугольника, окружность, согласно Эвлии Челеби, в 6 тысяч шагов, в XVII веке внутри 180 домов, прилепившихся к скалам «подобно ласточкиным гнёздам», и изначально крепчайшие стены толщиной в 10 метров и высотой в 40 локтей, снабженные бойницами. Ворот было трое: северные (верхние), нижние, открывавшиеся к Стамбулу, и третьи, всегда закрытые, с окованным железом окном.

Стены увенчивались тремя огромными высокими круглыми башнями, которые, по Эвлии, имели в высоту 80 локтей. Всего же насчитывалось 60 башен больших и малых. На сооружение башен и стен пошёл камень из окрестных христианских церквей и монастырей, которые приказал разрушить Мехмед II. Ближайшая к проливу башня получила название «Башни Халил-паши», и на неё водрузили пушки очень большого калибра, способные стрелять каменными ядрами весом в 600 фунтов. П.А. Толстой отмечал, что в его время в крепости «было 10 пушек, ныне прибавлено 8». А вообще, как писал русский пленник второй половины XVII века, в Румелихисары и Анадолухисары имелось орудий «великих и малых зело многа». Эвлия указывал, что на стенах румелийского замка стояло 105 пушек, не считая больших орудий. «Диздар (комендант. — В.К.) и триста человек гарнизона, — свидетельствовал этот современник, — несут стражу днем и ночью».

С завершением строительства Румелихисары обе босфорские крепости, которые в Турции, а затем и за рубежом стали называть «Башнями Чёрного моря», перекрыли пролив и, совершенно прекратив подвоз хлеба и другого продовольствия в Константинополь с Чёрного моря, башни блокировали великий город. Это и явилось одной из главных предпосылок падения Константинополя в 1453 г.

Осада Константинополя турками-османами

В Османском государстве долго считали, что две крепости надежно защищают Стамбул от вторжения любого гипотетического неприятеля с Чёрного моря и прочно закрывают выход в Средиземное море. Так же полагали и в Западной Европе, о чёем говорит приводившееся нами утверждение Л. де Курменена, что не будь этих замков, казаки дошли бы до константинопольского порта. Однако печальный для османского командования опыт показал, что Румелихисары и Анадолухисары не имели возможности удержать казаков, которые приходили и в Золотой Рог.

Оба замка, «грозные когда-то… командовавшие Босфором и метавшие… каменные ядра целым дождём», страшные для кораблей XV века и, может быть, для крупных судов даже и XVII в., оказались гораздо менее опасны для меньших по размерам, быстроходных и увёртливых казачьих чаек и стругов. Замки имели и ещё один кардинальный недостаток с точки зрения обороны Босфора: расположенные даже не в его центре пролива, а ближе к столице, они, естественно, оставляли абсолютно беззащитными всю северную и наибольшую часть Босфора и поселения на его берегах.

Что же касается прохождения казачьих судов мимо крепостей, то причина заключалась в состоянии и возможностях артиллерии того времени. Хотя Эвлия Челеби уверял, что каждая пушка сооруженного позже замка Анадолукавагы стреляла на 10 миль, это совершенно не отвечало действительности. Дальность стрельбы из корабельных орудий большого калибра, бывшая в XVI веке не превышала 150 или даже 120 метров, к середине XVII века увеличилась до 300 метров, а из пушек береговых батарей — и несколько больше. Но при этом эффективная дальность была меньше общей приблизительно на треть, а подчас и на две трети. Кроме того, крайне малой была и меткость пушечной стрельбы: попадания в цель на пределе дальности являлись редкими или вовсе случайными.

Таким образом, учитывая расстояния между Румелихисары и Анадолухисары в 857,7 метров и между позднейшими Румеликавагы и Анадолукавагы в 842,8 метров, мы заключаем, что артиллерийские орудия этих крепостей едва перекрывали всю ширину пролива Босфор со слабой результативностью выстрелов по судам, которые проходили его серединой. Босфор стал перекрываться выстрелами по всей его длине только в XIX веке, после устройства многих современных береговых батарей.

К тому же крепостные пушки XVI века очень медленно заряжались, порох засыпался в дуло совками, и так же медленно вёлся обстрел. В XVI веке скорострельность крупных орудий составляла всего два выстрела в час, небольших пушек — 4 выстрела в час; в XVII веке из крупных и средних пушек делали один выстрел за 5—10 минут, а в середине века — за пять минут. Наконец, крепостные орудия не могли поворачиваться и «следовать» за проходившим судном.

Сами турецкие пушки, по свидетельству П. Рикоута, были «так велики, хороши и добре вылиты», что могли сравниться «с лучшими на свете», но «в фортециях, которые построены в гирле черноморском», стреляли устаревшими каменными ядрами. Главная же беда османской артиллерии, согласно цитируемому современнику, заключалась в другом: немногие из её пушкарей были «искусны в своём ремесле» и знали «секреты артилерийские», почему и приходилось всячески привечать и «обрабатывать» пушкарей-христиан, которые попадали в плен. Ручное огнестрельное оружие, имевшее, как и орудия, недостаточные дальность и скорострельность, тем более было не в состоянии помешать прохождению по Босфору неприятельских судов.

Пользуясь всеми этими обстоятельствами, а также быстроходностью чаек и стругов, внезапностью нападения, растерянностью и паникой врага, казаки и «проскакивали» мимо босфорских крепостей.

Поэтому важнейшую роль в предотвращении казачьих нападений и разгроме вошедших в пролив казаков должен был играть османский военно-морской флот, тем более что его главнокомандующий одновременно состоял и начальником прибосфорских замков, поселений и земель. Во время обострения ситуации соединения галер, иногда весьма значительные, часто охраняли вход в пролив, а в нём самом было достаточно мест, удобных для стоянок эскадр и отрядов кораблей, которые можно было бы использовать в качестве «сил быстрого реагирования».

Однако специальные учения по борьбе с возможными прорывами казаков на Босфор флот не проводил, ограничиваясь «триумфальным» приведением в Золотой Рог захваченных казачьих судов или игровыми зрелищами «боя» с «казаками» для султана и двора. Корабли в «засадах» отсутствовали, поскольку их остро не хватало на проведение других операций и для защиты чрезвычайно протяженного средиземноморского и азово-черноморского побережья Османской империи: длина береговой линии только одного Чёрного моря составляет 2171—2214 мили, или 4020—4100 км.

Военно-морские силы были вынуждены делиться на флоты Средиземного и Чёрного морей. Турецкий флот в Чёрном море из-за непрерывных внезапных нападений казаков на различные приморские пункты Крыма, Анатолии, Румелии, Кавказа и азовского побережья должен был все их прикрывать, а также защищать морскую торговлю. Разумеется, эффективно это сделать было невозможно, но турецкий флот  разбрасывался в виде отдельных больших и малых отрядов по всей акватории Чёрного моря, теряя при этом свою грозную мощь и военно-технические преимущества и резко ослабляя оборону Босфора и самой столицы. Как выражался Т. Роу, «народ казаков» разъединял и раздроблял «морское войско» турок.

Порой дело доходило до полного отсутствия в проливе и Касымпаше снаряженных и готовых к бою галер, и тогда в случае казачьего нападения приходилось спешно мобилизовывать подвернувшиеся под руку мелкие гражданские суда и лодки, которые, даже имея очень большую численность, совершенно не могли противостоять вторгшимся казакам. Как отмечалось, даже не все турецкие корабли военного флота осмеливались давать отпор казакам, а только самые сильные.

Османское военно-морское командование пыталось применять различные способы защиты Босфора, не останавливавшие, впрочем, казаков: выносило охрану устья пролива на дальних подступах, в частности, держало отряд кораблей в Мидье, старалось перехватить и разгромить казачьи флотилии ещё в Черном море, использовало «византийские цепи» для перекрытия водного пространства Босфора.

В угрожающие моменты к поселениям Босфора подтягивались войска, которых, однако, также недоставало из-за военных действий Турции против её неприятелей и мятежников в разных концах империи. В некоторых поселениях содержались постоянные гарнизоны и устанавливались орудия. Согласно Эвлии Челеби, в Еникёе по указанию султана после казачьего нападения была размещена рота янычар. Русский пленник сообщал, что в Бешикташе у переправы «всем воиньским людем… у моря… есть… колька пушак».

К охране Босфора привлекалось местное население. Жители Юруса при появлении опасности с Чёрного моря зажигали на замке сигнальные огни, предупреждавшие, очевидно, гарнизоны Румелихисары и Анадолухисары, но делать это, как замечал Эвлия Челеби, позволялось только днём, чтобы суда, находившиеся в море, не могли принять ночной огонь Юруса за огонь маяка Анадолуфенери и направиться прямо на скалы. Уже шла речь о неудачной попытке жителей Тарабьи воспротивиться нападению казаков.

Мы цитировали английские посольские известия 1624 г. о холодной встрече, которая ожидала капудан-пашу, в частности за то, что он имел мало сведений о казаках, пришедших на Босфор. Это была ещё одна беда османского командования: оказывалось совершенно невозможно узнать, куда и когда ударят казаки, придут ли они в данную кампанию в Прибосфорский район, к устью пролива или в самый пролив, и если придут, то когда именно и в каких силах.

Турецкая разведка была бессильна, и приходилось делать выводы, зачастую ошибочные, основываясь на общих наблюдениях и известиях о выходах казачьих флотилий из Днепра и Дона, на сообщениях о нападениях казаков на различные города и селения. Но панические слухи, многократно преувеличивавшие силы казачьих флотилий и отрядов или даже «изобретавшие» казаков, когда их совсем не было на море, и медленное прохождение донесений из далеких концов Азово-Черноморья мешали верному и точному анализу стекавшейся в Стамбул информации.

В этих условиях приходилось усиливать бдительность в крепостях и поселениях Босфора, что не всегда удавалось из-за падения дисциплины в османской армии. Стража босфорских гарнизонов обязана была нести охрану днём и ночью, при угрозе нападения усиливались караулы, к действиям которых иногда из-за нехватки сил привлекались даже иностранцы, проживавшие в Стамбуле.

Хотя на Босфоре нет точки, с которой просматривался бы весь пролив, тем не менее с отдельных возвышенных мест можно было наблюдать за его обширными участками. По свидетельству одного из морских офицеров, с горы Бугурлу близ Ускюдара Босфор просматривается до Румелихисары, а далее воды пролива видны в двух-трёх местах и кажутся озерами. С горы Малтепеси открывается чрезвычайно обширная панорама: просматривается значительная часть Босфора, видны Чёрное море за 30 миль от берега, почти половина Мраморного моря и весь Измитский залив. Русский путешественник утверждает, что с самой высокой точки холмов Скутари пролив виден «почти до последнего заворота к Чёрному морю», вплоть до Тарабьи и Бююкдере.

Однако служба наблюдения на возвышенностях либо не была поставлена, либо мало что давала при общей неподготовленности к обороне, неповоротливости вооруженных сил и остром недостатке необходимых сил и средств. Сказанное относится и к наблюдениям с маяков Румелифенери и Анадолуфенери и со сторожевых вышек, которые упоминал Иов.

В правящих кругах Османской империи понимали, что радикальным средством прекращения казачьих набегов, на Босфор было бы уничтожение казачества или его флота, или полная изоляция казачьих сообществ, или по крайней мере закрытие казакам выходов в море. Всё это Турция пыталась сделать и собственными силами, и привлекая силы Крымского ханства и других вассалов, и оказывая сильное давление на Польшу и Россию, но безрезультатно.

Основой казачьей тактики в XVII века являлись внезапное нападение мощным, энергичным ударом и быстрота действий. При этом нападение оказывалось неожиданным лишь для противника.

«Внезапное нападение, — пишет С.Ф. Номикосов, — только по наружности казалось таковым; в действительности оно было плодом глубоких и серьезных размышлений, основанных на точных сведениях о положении противника».

Не подлежит сомнению, что набеги казаков на Босфор и Прибосфорский район отнюдь не являлись стихийными, неорганизованными, сумбурными налётами, но, напротив, тщательно продумывались казачьим командованием, которое учитывало текущие обстоятельства, собственные и неприятельские силы, условия местности и состояние моря.

Тактика действий казаков во многом зависела от состава нападавших флотилий, которые бывали разными — от нескольких судов до многих десятков. Имея несколько судов казаки поочередно обрушивались единым отрядом на селения, в случае похода большой флотилией, казаки делились на группы и нападали на несколько населенных пунктов сразу, создавая широкий фронт разгрома, охватывавший значительную часть побережья.

Под угрозой казачьего нападения находились вообще все турецкие причерноморские поселения, и, очевидно, абсолютное большинство из них испытало удары казаков на всём протяжении пролива, вплоть до гавани Стамбула. Но больше всего в силу объективных обстоятельств — близости к Чёрному морю и структуры неприятельской оборонительной системы — страдали селения, располагавшиеся выше замков Румелихисары и Анадолухисары. Чаще всего подвергался нападениям казаков европейский берег пролива, как более насёленный и богатый; он имел также большее стратегическое значение по близости к главнейшим частям имперской столицы.

Несомненно, казачье командование в ходе набегов предусматривало возможность разных осложнений и способы взаимодействия и взаимовыручки отдельных отрядов, о чем ясно говорит участие во втором набеге на Босфор 1624 г. своеобразной «резервной», «засадной» флотилии. Совершив морской переход, казачьи суда, замечает В.Д. Сухорукое,

«пристают к берегу для нападения на город или селение. Вы подумаете, что там уже проведали о казаках и приготовились к обороне: нет, удальцы останавливаются в местах самых скрытых и почти неприступных и, вышед из судов, бегут опрометью до назначенного места, застают неприятеля в беспечности и побеждают его».

Обычная тактика нападений донцов, подтверждает С.З. Щелкунов, «заключалась в том, что в сумерки казаки приставали в пустынном месте недалеко от намеченного города и, высадившись, «бежали наспех пеши», чтобы ночью ударить на город «безвестно»». Тот же автор говорит, что когда в походе 1646 г. они оказались в виду крымских берегов до сумерек, то, чтобы не быть замеченными раньше времени, донским судам пришлось стать вдали в море на якоря и дожидаться ночи.

В Босфорском проливе долго стоять на якоре было нельзя из-за опасности неминуемого обнаружения, и поэтому приходилось точно рассчитывать время захода в пролив и продвижения по нему. Но и там казаки стремились появиться у селения внезапно, может быть, иной раз из-за характера берегов подходили «в лоб», прямо к пристани, а может быть, приставали на своих мелкосидевших чайках и стругах в каком-либо укромном месте и появлялись с неожиданной стороны, казавшейся неудобной для нападения. Во всяком случае, в других районах, в частности в Крыму, казаки перед налётом успешно преодолевали горные кручи и лесные массивы. В. Мясковский утверждал, что запорожцы, часто нападая на Провадию, даже спускались в город «на веревках со скалы».

По свидетельству Эвлии Челеби, «неверные» атаковали побережье Чёрного моря по ночам, Синоп взяли в результате внезапного налета ночью, в Балчик, как увидим далее, ворвались сразу после полуночи. Согласно Э. Дортелли, Мангуп подвергся запорожскому нападению на рассвете. Эта обычная практика казаков нашла отражение в донской поговорке «месяц — казачье солнышко». Поэтому неудивительно, что и для разгрома босфорских селений нападавшие также использовали тёмное и пограничное время суток, хотя ночной вход в пролив представлял большие, но преодолевавшиеся казаками трудности. В первом набеге на Босфор 1624 г. казаки вошли в пролив на рассвете.

Сонные жители и даже солдаты, внезапно разбуженные и растерянные, оказывались в крайне невыгодном положении перед лицом организованного неприятеля, хорошо продумавшего атаку. Приведём здесь мнение М.А. Алекберли относительно «особенностей поведения турок в ночное время», даже в походе.

«После вечерней молитвы — пятого намаза, очень плотно поевши, они, — говорит этот историк об османских воинах, — ложились спать, как в обычное время. В Турции… издавна принято днём довольствоваться легкой пищей, а вечером есть тяжёлые блюда. После вечерней еды мусульмане погружались в крепкий сон. Эта привычка из поколения в поколение превратилась в традицию». И, видимо, бывало так, что сонный турецкий караул вырезался раньше, чем успевал схватиться за оружие.

В десанте и атаке населенного пункта участвовало абсолютное большинство казаков, поскольку на судах оставлялась лишь небольшая охрана. Г. де Боплан сообщал, что казаки, достигнув Анатолии, «высаживаются с ружьями в руках на землю, оставляя при каждой лодке в качестве стражи по два взрослых и по два мальчика», после чего «нападают врасплох». Мы увидим, что Эвлия Челеби даёт другую информацию о взятии Балчика, когда на казачьих судах оставалось по 5—10 человек. Согласно И.Ф. Абелину, в 1620 г. при высадке в Азии из приблизительно 4,5 тысяч казаков на судах осталось 500 человек, т.е. девятая часть.

По-видимому, численность охраны варьировалась в зависимости от конкретной ситуации и возможных опасений относительно действий неприятеля, но всегда была допустимо минимальной. Именно поэтому в 1629 г. янычары с подошедшей эскадры захватят у берега близ Сизеболы шесть казачьих судов, которые будут почти пустыми в связи с нахождением казаков на суше. Мы рассказывали, что в 1621 г. турецкая флотилия не осмелилась напасть на 16 лодок, хотя половина их казаков ещё находилась на берегу, — без сомнения, дело было уже во время завершения казачьей операции, когда участники налёта возвращались на свои суда.

Казаки атаковали селения, применяясь к конкретным условиям, не допуская шаблона, всегда неукротимо и яростно, и остановить этот порыв было почти невозможно. По характеристике В.Д. Сухорукова, донцы, привязанные друг к другу «союзом братской любви», гнушавшиеся «воровством у своего брата», проводившие «каждый день в битве и страхе» и оттого приобретшие «силу нечеловеческую», развившие «какую-то дикую гордость души» и закалившие сердца, считавшие «первейшими добродетелями целомудрие, храбрость и мужественное презрение опасностей», в то же время были людьми «жестокими в набегах на земли неприятельские» и «страстными к добычам». «Самый образ жизни казаков долженствовал соделать их каменными, ужасом для современников…»

Эту характеристику почти повторяет и даже усиливает Д.И. Эварницкий применительно к запорожцам, которые, по мнению историка, являлись

«добрыми друзьями, верными товарищами, истинными братьями в отношениях друг к другу, мирными соседями к своим соратникам по ремеслу» и одновременно «жестокими, дикими и беспощадными в отношении своих врагов», «хищными, кровожадными, невоздержными на руку, попирающими всякие права чужой собственности на земле… презренного бусурмена».

Впрочем, неуважение к человеческой жизни и жестокость были характерной чертой эпохи, равно как грабёж и разорение неприятельской страны, в том числе её мирного населения, везде считались совершенно естественным и законным делом в соответствии с принципом «война обязана питать войну», т.е. добыча должна покрывать все военные расходы. Более того, как говорит Н.М. Карамзин, законным полагали и «всякое злодейство в неприятельской стране». Даже такой образованный и много повидавший человек, как Эвлия Челеби, считал страшную жестокость турок и татар проявлением воинской доблести. К тому же казаки, которые «секли» многих турок, рассматривали свои действия и как отмщение за турецкие жестокости и злодеяния на запорожской и донской земле, а также как средство устрашения противника.

Разумеется, злодейства не могли смягчаться в набегах на центральные районы Османской империи. В поселениях Босфора и прилегающих местностей казаки в первую очередь уничтожали неприятельских воинов, однако крепко доставалось и обыкновенным жителям: как высказывался, правда, по другому поводу, Б. Хмельницкий, «при сухих дровах и сырым должно было достаться». Вспомним казачий погром Кандыры и окрестных селений в 1622 г., вызвавший «побитие» многих людей. При этом уничтожение врагов часто сопровождалось и сожжением их поселений, что также было общепринятой практикой тогдашнего времени: по выражению одного дипломата, воевали «саблею, огнём и полоном».

Д.И. Эварницкий записал рассказ старого казака Ивана Россолоды (Недоступа), ссылавшегося, в свою очередь, на своего отца, об обычной практике запорожцев в набегах:

«Вот как вскочут запорожцы в какой турецкий город, то немедленно его с трёх концов зажгут, а на четвертом постановятся да и выжидают турков, да как бегут какие, то немедленно их тут же и покладают. Таким манером как перебьют мужиков, тогда уже по хатам…»

Речь здесь идёт о XVIII веке, хотя нечто подобное, вероятно, случалось и в предшествующем столетии. Мустафа Найма говорит, что в 1614 г. казаки зажгли Синоп «со всех концов». Далее мы приведем рассказ Эвлии Челеби о том, как казаки при нападении на Балчик подожгли его с четырех сторон, ворвались в город и среди поднявшейся паники приступили к грабежу.

Но есть сведения и о поджогах поселений уже после их разграбления. В 1613 г. Ахтеболы был сожжен «напоследок», и в 1624 г. босфорское селение казаки сожгли после опустошения.

Напомним, что М. Бодье, повествующий о последнем случае, сообщает также, что казаки, ограбившие крымский город, сначала вывезли из него добычу, увели пленников и уже затем предали огню. В 1633 г. «лучшая часть» Гёзлева (Евпатория) была подожжена после грабежа.

Гёзлёв — Евпатория. Карло Басолли

 

Н.И. Краснов полагает, что ещё до начала похода донцы заготовляли «из высушенной на солнце пакли, селитры и пороху как можно более зажигательных веществ». Согласно А. Кузьмину, запорожцы «с пучками просмоленной пакли в руках» по сигналу поджигали «все подгородние постройки, чтобы осветить город во время предстоящей резни». Если разгром происходил ночью, то необходимость «освещения» могла играть какую-то роль, но совершенно отпадала в случаях сожжения поселений по окончании грабежа.

Точно так же вряд ли стоит соглашаться с тем, что поселения уничтожались из-за «ярости пиратства», которая охватывала казаков. В целом, очевидно, имелись другие и более важные мотивы: стремление вызвать панику и сумятицу у противника, запугать и деморализовать его, лишить способности к сопротивлению и преследованию отходивших казаков. Панику усиливал и леденивший кровь, громкий, завывающий боевой казачий клич, который Эвлия Челеби передает как «ю-ю», впоследствии донцы в атаках будут применять знаменитый «гик». Как указывалось, Тарабья была сожжена дотла за попытку оказать сопротивление, из чего можно заключить, что в других случаях сожжение селений не носило тотального характера. Было и ещё одно обстоятельство, отмеченное Я. Собеским: казаки жгли босфорские селения с целью навести ужас на османскую столицу, т.е. и здесь присутствовал психологический фактор.

Так или иначе, «картина казацкого мщения» была ужасной: потрясенное, пылающее селение, отчаянные крики, вопли раненых и умирающих, плач женщин и детей, треск рушившихся зданий.

В ходе набегов уничтожались сооружения османской обороны и инфраструктуры флота, а также корабли. В первом известном набеге на Босфор казаки сожгли два порта, в 1624 г. — маяк при входе в пролив; если верить Е. Вороцкому, разрушили замок Едикуле. В 1620-х гг. в руки казаков у Кандыры попали карамюрсели, в Еникёе пять судов и др.

Жители  убегали от казачьих погромов в горы, прятались по лесам, спасаться в отдаленных от моря селениях или в самой столице, унося с собой наиболее ценные вещи. В результате этого на черноморском побережье некоторые селения оказывались пустыми. В 1621 г. даже жители Перы и Касымпаши спасали своё имущество в Стамбуле. Мы помним, что в следующем году люди с турецких судов, едва увидев русское посольство и посчитав его за казаков, устремились на берег и дальше по селам.

Однако было невозможно всем жителям прибосфорских «жилых мест» укрыться от внезапных казачьих нападений. Прятались часто уже после разгрома, в ожидании нового прихода казаков, а ещё чаще до их прихода, по распространявшимся слухам о появлении на море «злодеев». Как бы то ни было, казаки могли брать значительный полон, увозя с собой в первую очередь богатых мусульман, предназначавшихся для последующего выкупа («окупа»), но не только их. На захваченных у Кандыры карамюрселях нападавшие увезли более тысячи пленников, в Еникёе в 1624 г. взяли тысячу человек.

Если бы не значительная удаленность района от казачьих земель и не опасное соседство имперской столицы, то Босфор представлял бы благодатное место для захвата ценнейшей добычи. Казаки громили прибрежные дворцы и виллы султанов и османской знати, поражавшие европейцев чрезмерной роскошью, богатые дома и торговые заведения — магазины, лавки и склады, как это было в 1624 году.

Напрасно А. Кузьмин считает, что «запорожцы, обезумевшие от крови и выпитого тут же на пожарище вина, врывались во все дома»: дело не только в строгом казачьем запрете употреблять спиртные напитки в походе, но и в бессмысленности попыток грабить жилища бедняков. Напротив, и на берегах Турции в известной мере сохранялась своеобразная «социальная направленность», присущая походам казаков во время «внутренних» антифеодальных движений: грабежу подвергались дома феодалов и других богатых жителей. Как замечал в 1628 г. Ш. Старовольский, «даже в самой близости от Константинополя» казаки «взяли за обычай жечь или грабить поместья». Другое дело, что и бедные хижины страдали от пожаров, что могли уничтожаться независимо от принадлежности гумна, стога сена и т.п., как это происходило и в Северном Причерноморье.

О разгроме казаками именно богатых домов говорит и сам характер «погромной рухляди». В «Поэтической» повести об Азове казаки напоминают туркам, что у них, «сабак», за морем берут «злата и сребра, и платья цветнова, и жемчюга белова, и каменя драгова… всякие диковины». Запорожцы, писал Г. де Боплан, «привозят богатую добычу, как например: испанские реалы, арабские секины (цехины. — В.К.), ковры, золотую парчу, бумажные и шелковые материи и другие ценные товары».

Что касается монет, то казаки могли захватывать обращавшиеся в Турции в период босфорских походов золотые алтуны, крупные серебряные онлыки, мелкие серебряные акче и пары, а также ходившие в империи западноевропейские монеты: золотые дукаты, преимущественно венецианские, и крупные серебряные монеты; иногда на Запорожье и Дон могли попадать турецкие квадратные серебряные харрубы и крупные серебряные монеты восточных имперских провинций.

В руки казаков попадали золото, серебро и драгоценные камни в виде браслетов., перстней, колец, ожерелий, брошей и цепочек, драгоценные металлы в слитках и камни отдельно, дорогие ковры, одежда, посуда, оружие, «всякие узорчатые вещи» и т.п. Вывозились и небольшие пушки; разумеется, захватывалось продовольствие для текущих нужд.

Особенно значительными были трофеи во дворцах и виллах. К сожалению, мы не можем привести конкретные примеры по Босфору, но сохранились сведения об аналогичном разгроме казаками дворца персидского шаха в Фаррахабаде, которые помогают представить богатства и босфорских султанских дворцов. По словам Ж. Шардена, в шахском дворце

«хранилась сокровищница фарфора, китайских ваз, чаш из сердолика, агата, коралла, янтаря, посуды из горного хрусталя и других бесчисленных редкостей, которые эти варвары сломали или похитили. Они разрушили и находившийся в этом здании… большой бассейн, выложенный золотыми пластинами».

Внешний вид казаков Степана Разина, вернувшихся из персидского похода в Астрахань, описал голландский парусный мастер Ян Янсен Стрёйс. Наверное, похожую картину можно было видеть и по возвращении донцов из успешного набега на Босфор и разделе добычи. Согласно наблюдениям голландца,

«простые казаки были одеты, как короли, в шёлк, бархат и другие одежды, затканные золотом. Некоторые носили на шапках короны из жемчуга и драгоценных камней… Они продавали фунт шёлку за три стейвера (голландская мелкая разменная монета. — В.К.)… Я купил у казака большую цепь длиной в 1 клафт (1,75 м. — В.К.), состоящую из звеньев, как браслет, и между каждой долей было вплавлено пять драгоценных камней. За эту цепь я отдал не более 40 рублей, или 70 гульденов». Когда Степан Разин «проходил по улицам Астрахани и видел следовавшую за ним большую толпу, то разбрасывал дукаты и другие золотые монеты».

Павел Алеппский свидетельствовал, что в 1656 г., после набега на Малую Азию, донцы продавали в Москве захваченную добычу — «одежды, вещи, серебро, золото и османие» (турецкие монеты) — «не по цене их, а на фунты». Так что Т.Г. Шевченко, может быть, и не очень преувеличивал, когда в стихотворении «Гамалия» писал о стамбульском набеге, что шапки казаков были «до верху… полны» золотыми и что золото попросту ссыпали в челны.

Любопытна сохранившаяся опись имущества станицы, которая была задержана в 1630 г. в Москве и которую возглавлял известный донской атаман Наум Васильев (Шелудяк), участвовавший во многих морских походах, в том числе, несомненно, к Анатолии и на Босфор.

В походном сундуке у атамана находились «ожерелье муское (мужское. — В.К.) жемчюжное», «серьги золотые з жемчюги… золотников с пять (21,3 г. — В.К.) жемчюгу», «перстни золоти со вставками (камнями. — В.К.)», «ковш серебрен», «чарка винная серебрена», «калитка (сумка. — В.К.) серебрена», «яблоко серебреное» (шар), дорогая шелковая одежда, атласная и камчатная, в частности, атласная чуга (кафтан) с серебряными пуговицами, атласный кафтан с частыми серебряными нашивками, шуба на куньем меху, три шелковые фаты, куски бархата и атласа, «боболев хвост», два горностайных «лоскута», «часы путные» и др.

Среди имущества членов станицы были вещи турецкого происхождения: попоны, зипун, сковорода, котлы, полазы (ковры), полотенце, кушак и кафтан с золотыми пуговицами, крымская и персидская сабли, венгерские ножи, волошские попоны, а также огнестрельное оружие, шахматы, зерновые кости и пр. Значительная, если не подавляющая часть этой «рухляди», без сомнения, была добыта в походах.

Разгром казаками неприятельских поселений обыкновенно осуществлялся быстро, в короткий срок, исходя из необходимости безопасного отхода. Н.-Л. Писсо писал, что «грабят и разоряют они с присущей им поспешностью не столько из-за наживы, которую они получают, сколько из-за безопасности отступления, которую они себе обеспечивают: это быстрота грома, предупреждаемого вспышками молнии, которые, когда затихнут, дают картину полного разгрома». В самом деле, налет на босфорские селения в первом походе 1624 г. продолжался всего лишь несколько часов.

Исчезали казаки в большинстве случаев так же внезапно, как и появлялись, до того как неприятель успевал опомниться, подтянуть силы из близлежащих мест и организовать преследование. Современники указывали, что быстрота проведения операций мешала туркам настичь казаков или отрезать им путь отхода. Попытки «схватить» казаков обычно не удавались потому, что, согласно замечанию Т. Роу, они «убегали». В. Мясковский, сообщая об одном из казачьих набегов, употребил точное выражение: казаки «отскочили и ушли морем». Г. де Боплан также указывал, что, разгромив город, казаки «тотчас же возвращаются и, севши на суда вместе с добычею, плывут в другое место». Некоторые авторы утверждают, что для ускорения и облегчения отхода к берегу казаки даже использовали захваченных лошадей.

При отходе с преследованием казаки могли применять различные хитрости вроде той, что была отмечена у Мангупа: Э. Дортелли свидетельствовал, что казаки «по примеру предусмотрительных охотников на тигров», отходя, бросали добычу, в результате чего «многие из преследовавших разбогатели», а отступавшим удалось уйти в леса.

Если не удавалось оторваться от преследования на суше или на море, то казаки решительно принимали бой даже с превосходившими силами. Иногда оплошность или несчастливое стечение обстоятельств приводили казаков к окружению, и тогда они, умело используя реальные возможности, выбирали какое-либо более или менее укрепленное или удобное место, «садились в осаду» и мужественно защищались до последнего. Так произойдет в 1629 г. в монастыре на острове близ Сизеболы, а в Балчике для обороны будут использованы хлебные амбары.

Обычный успех в набегах подчас приводил казаков к излишней самоуверенности и увеличению срока пребывания в захваченных селениях и у вражеских берегов. Здесь достаточно напомнить, как в течение целого дня казачья флотилия стояла на Босфоре против турецкой лодочной «армады», как во втором набеге 1624 г. казаки находились в устье пролива на берегу или поблизости от него в продолжение трех дней или как двумя годами раньше турки три дня «манили окупом» казаков, все это время самоуверенно пребывавших в захваченном босфорском селении. В последнем случае это привело к казачьему «расплоху» с соответствующими потерями, но было «исключением из правил».

Чаще всего набеги казаков к Босфору и на Босфор, равно как и в других направлениях, завершались успехом казачьего оружия. «Внезапность и быстрота в нападениях, — согласно В.Д. Сухорукову, — были главными причинами их счастливых успехов».

В более широком плане, конечно, следует говорить о казачьей тактике вообще: она была чрезвычайно эффективной и дала при меры высокого военного и военно-морского искусства, образцы сухопутного и морского боя, взятия с моря крепостей и населенных пунктов. Многие историки отмечают, что «эти подвижные и смелые каперы» могли успешно сражаться с гораздо более многочисленным неприятелем и одерживать победы над ним благодаря умелому сочетанию внезапных массированных ударов с исключительной маневренностью своих флотилий.

Казачьи удары задумывались в такой тайне, что «только Бог святый» знал о планах атаманов, но даже если бы турецкие агенты каким-либо образом выведали намерения казаков, то из-за быстроходности их судов предупреждение попало бы в находившийся под угрозой приморский город уже после свершившегося разгрома. При появлении казаков на море, отмечалось в их описаниях XVII века,

«тревога распространяется по всей стране и доходит до самого Константинополя. Султан рассылает гонцов во все концы Анатолии, Болгарии и Румелии, чтобы известить жителей, что казаки в море, и чтобы каждый держался настороже. Но все эти меры бывают напрасными, ибо казаки гребут не переставая…»

Скорость же их судов «такова, что они часто опережают всех гонцов, которые везут весть об их появлении». Даже к самому Стамбулу казаки подходили, по цитировавшемуся выражению С. Твардовского, с неслыханной скоростью.

Не имея возможности узнать и предвидеть конкретные направления и время очередных казачьих нападений, османские вооруженные силы, в том числе флот, как сказано, рассредоточивались на огромной площади Азово-Черноморского бассейна и тем самым давали казакам возможность ударять «массой» по отдельным поселениям, отрядам и кораблям.

Однако сама по себе большая ширина фронта действия ещё не гарантировала внезапность и успех, поскольку необходимы были и многие другие условия. Для казачьих набегов требовалось иметь вполне отвечавшие их целям суда, в частности, обладавшие высокой скоростью и не нуждавшиеся в специальных десантно-высадочных плавучих средствах, отлично поставленную разведку, знание особенностей неприятельских местностей, хорошо налаженное взаимодействие отдельных судов, отрядов и флотилий, способность к применению приемов военной хитрости и пр.

Значительную роль играло умелое командование флотилиями, для осуществления которого у казаков находились талантливые флотоводцы, совершенно не страшившиеся грозных эскадр очень сильной морской державы и способные побеждать ее адмиралов. Неприятель запорожцев Шимон Окульский свидетельствовал, что от них не дождёшься доброго слова в адрес своей старшины, но каждый, кто обратит на нее внимание, должен признать, что казаки не выберут себе в предводители какого-нибудь «олуха» и не вверят свою судьбу в руки какого-нибудь «завалящего человека».

По словам этого польского современника, хотя между казаками не было «ни единого князя, сенатора, воеводы», но, однако, были «такие хлопы, что если бы не препятствовали составленные contra plebejos (против плебеев. — В.К.) законы… то нашлись бы достойные называться et Quinctio Cincinato, qui ab aratro ad dictatorium (и Квинкцием Цинциннатом, который из пахарей в диктаторы. — В.К.) был призван, atque Themistocli virtute par (и равным по храбрости Фемистоклу. — В.К.)».

Война, ставшая главным делом жизни казачества и каждого казака и заключавшаяся в борьбе с весьма многочисленным и сильным противником, выработала не только высокое и глубоко своеобразное военное искусство казаков, но и их высокие воинские качества. Как замечал летописец, казаки были «воинскому промыслу… зело искусни паче иных».

«Универсальных воинов»-казаков один из старых авторов неслучайно называл «земноводными ратниками». С молодых лет воины-профессионалы, запорожцы и донцы равно успешно могли действовать в наступлении и обороне, на суше и на море, на лошади и на борту судна, при том что такая «смена военного профиля» являлась совершенно не характерной для вооруженных сил тогдашнего времени.

Это были великолепные мореходы, имевшие в своих рядах «морского ходу знатных людей», умевшие «работать» у берега и в открытом море, в кратковременных «кинжальных» набегах и в длительном плавании, в условиях штиля и шторма, в любое более или менее тёплое время года.

«Никогда ещё не было, как, возможно, никогда и не будет, — считает X. Красиньский, — более славного племени мореплавателей на Чёрном море, чем были прежде казаки… они никогда не были превзойдены, и для того, чтобы иметь подобную категорию людей, необходимо, чтобы возродились условия, существовавшие тогда, что совершенно невозможно».

Для экипажей казачьих судов весьма примечательными были умение каждого участника набега выполнять все необходимые в нём работы и умело отработанная взаимозаменяемость. П. делла Балле писал о казаках как об «отборных солдатах, которые исполняют обязанности не только солдат, но ещё и кормчих и матросов», в результате чего на борту казачьего судна не оказывалось «ни одного человека, который бы не был готов исполнять разные обязанности». Казаки были очень сильны в абордаже, но также и в штурме крепостей и укреплений противника, или, как выражается П.А. Кулиш, не останавливались «даже перед нидерландскими батареями, парапетами, валами и шанцами».

Запорожцы и донцы получили известность своей удивительной отвагой, мужеством и дерзостью, и даже враги характеризовали их как «исключительно храбрых кяфиров («неверных». — Прим. ред.)». Нередко буйные в проявлении «казацкой вольности», они соблюдали строгую дисциплину в походной обстановке («куда атаман кинет взглядом, туда мы кинем головы»), отличались находчивостью, самостоятельностью и инициативностью в ходе боевых действий. Воспитанные в чувствах преданности «казацкому товариществу», они высоко ставили взаимоподдержку и взаимовыручку. Экипажи казачьих судов заранее морально «переигрывали» турецкие команды, поскольку в резком отличии от казаков — единых, сплочённых и целеустремлённых.

Физически крепкие и выносливые, вытягивавшие своей мускульной силой всю тяжесть длинных морских переходов, казаки отличались неутомимостью и привыкли «переносить жажду и голод, зной и стужу». Запорожцам и донцам был присущ высокий боевой дух, так как они считали, что их борьба справедлива, что их экспедиции, говоря современным языком, являются формой активной обороны на дальних подступах к собственным рубежам и что даже вдали от Днепра и Дона они защищают ценности и устои своих вольных сообществ. Их демократическое устройство и великолепная военная организация лежали в основе казачьих доблестей и успехов.

«Можно с уверенностью сказать, — замечает Д.И. Эварницкий, — что у запорожцев (и у донцов. — В.К.) имелись в распоряжении все типы боевого оружия, какие только были в употреблении в своё время у поляков, турок, татар, москалей, волохов, сербов, черногорцев».

Это оружие, как и некоторые не упомянутые историком типы западноевропейского оружия, блестяще осваивалось казаками, для которых весьма характерным было замечательное индивидуальное боевое мастерство. Они, утверждает одна из летописей, в применении оружия «тако суть искусни, яко и наилучший полский гусарин и немецкий райтарин (рейтар. — В.К.) примерен быта им не может».

Таков был страшный враг Турции, приходивший с Чёрного моря, и успешно противостоять ему было неимоверно трудно, особенно в условиях начинавшегося упадка и кризиса Османской империи.

Далее…Глава VI. БОСФОРСКАЯ «ТЕХНОЛОГИЯ». 2. Источники информации

Ссылки

 [275] Иногда переводят и как «Восточная, или Азиатская крепость».

[276] Основание Анадолухисары приписывают также Мехмеду I, Муаду II и Мехмеду II.

[277] Многие считают так и в настоящее время. Согласно одному из описаний Босфора XIX в., между Анадолухисары и Румелихисары 402 русских сажени (857,7 м), между Румеликавагы и Анадолукавагы 395 саженей (842,8 м), а самое узкое место между Делитальяном и Юхой — 281 сажень (599,5 м).

[278] Тимариоты — владельцы военных ленов (тимаров), служившие со своими джебели («латниками»), воинами ополчения, которые находились на обеспечении владельцев.

[279] Согласно Джелалу Эссад-бею, там стояла генуэзская крепость.

[280] У Й. фон Хаммера ошибочно указано, что крепость построена в 1451 г. за три месяца.

[281] Название переводят также как «Разрезающая пролив», «Закрывающая пролив», «Преграждающая пролив»; эти определения даются и в мужском роде, если имеется в виду замок, а не крепость.

[282] Иногда переводят как «Греческая, или Европейская крепость».

[283] К.М. Кортепетер ошибается, считая, что Енихисары — это Анадолухисары и что последнюю крепость построил Мурад II.

[284] Вообще все четыре крепости Босфора — Анадолухисары, Румелихисары и позднее Анадолукавагы и Румеликавагы — использовались в качестве мест заточения. «Эти укрепления, — отмечал в 1672 г. Ж. Шарлей, — служат тюрьмами для военнопленных и для знатных людей, которых хотят принудить к каким-либо услугам».

[285] Локоть (зира) в Стамбуле равнялся 68,6 см.

[286] Подробнее о Румелихисары см.: 202; 591.

[287] У М.Я. Попова есть верное замечание: «Казаки очень широко применяли правило, которое впоследствии сформулировал и практически применил в крупных сражениях гениальный полководец А.В. Суворов: «быстрота и внезапность заменяют число»». Ср. с замечанием А.Л. Бертье-Делагарда, которое мы цитируем в главе VIII.

[288] См. для сравнения позднейшие рекомендации русского военного агента в Стамбуле В.П. Филиппова о выборе времени для осуществления десанта у Босфора и в проливе: «На выбор времени года для отправления десанта имеют решительное влияние господствующие северные и северо-восточные ветры, производящие по всему южному берегу Черного моря огромный прибой, затрудняющий высадку даже на Верх[нем] Босфоре». Наиболее благоприятными для высадки автор признавал май и июнь. Эти месяцы занимали особое место и в босфорских набегах казаков.

[289] По мнению Н.-Л. Писсо, казаки специально выбирали для высадки такие места, где берег «меньше всего подходит для этого» или считается просто невозможным для десантирования.

[290] «Время, выбранное для этих жестоких атак, — полагает Хенрык Красиньский, — обычно было на рассвете или изредка под прикрытием самой темной полуночи».

[291] Впоследствии В.П. Филиппов рекомендовал в случае русской вы садки у Босфора, если возникнет необходимость ночных действий, для избежания обычного замешательства собственных сил выбрать полнолуние, при котором легче ориентироваться на местности.

[292] У Н.-Л. Писсо находим указание на оставление обычно двух или трех человек на каждом судне, у некоторых других авторов — двух человек.

[293] Казачья атака города, подробно описываемая А. Кузьминым и пре подносимая им как типичная (с засылкой «шпионов», тайным открыванием доброхотами калитки в крепостной стене и т.п.), может быть, когда-то и имела место в действительности, но явно не случалась постоянно. Во всяком случае, селения Босфора не имели крепостных стен, а Румелихисары, Анадолухисары, Румеликавагы и Анадолукавагы казаки не атаковали, не видя особого смысла в захвате крепостей и не желая терять многих своих товарищей. В этом отношении к набегам на Босфор не подходит и утверждение указанного автора, что «нападение производилось обыкновенно одновременно как на самый город и крепость, так и на суда, стоявшие в гавани», хотя суда в босфорских походах захватывались нередко.

[293] А.Л. Сокульский, говоря о набегах на Босфор 1615 и 1624 гг., замечает, что казаки «обложили и сожгли предместье (предместья? — В.К.) Стамбула», но если имеется в виду окружение поселений со всех сторон, то его явно не было.

[294] В качестве примера турецких злодейств приведем рассказ Мустафы Наймы о том, как в 1621 г. османское войско поступило с пленными казаками: «…часть их на цели для стрельбы из луков обратило, а из тех несколько сам султан собственными пронзил стрелами; других разорвало слонами; некоторых на растерзание крюками либо на полурастягивание и на дальнейшее ужасное обрекло мучение; одного из них только, отступника от исламской веры, на мелкие части разрубили». Сообщая Людовику XIII об этой же расправе, Ф. де Сези писал, что некоторые казаки «были раздавлены слонами, иные разорваны на части четырьмя галерами, и оставшиеся погребены совершенно живыми».

[294] Французы, впрочем, вели себя не гуманнее. Тот же Найма, говоря о нескольких сотнях французских солдат, находившихся на службе у Османа II, замечает: «Эти французы, или франки, не убивали обычным способом. Тех из русских и казаков (т.е. донцов и запорожцев. — В.К.), кто попадал в руки мусульман, выдавали этим франкам, которые сначала заживо сажали их на вертела, а затем сжигали на костре, поворачивая вокруг до тех пор, пока они не погибали от этого». Может быть, так проявлялась своеобразная реакция на поражения со стороны казаков (о неудаче французских солдат в устье Дуная в 1607 г. см.: 193)?

[295] «Самое слово «воевать», — говорит Д.И. Эварницкий, — в недавнем прошлом значило жечь, палить и уничтожать».

[296] Согласно этому же автору, на захваченных судах казаки «грабят все найденные деньги и товары малого объема, которые не портятся от воды, пушки и все, что, по их мнению, может им пригодиться». В.Д. Сухоруков справедливо добавляет к предметам казачьей добычи оружие.

[297] О находках монетных кладов интересующего нас времени на Дону известно мало. В 1940 г. в станице Мелеховской найден клад, в котором, кроме русских серебряных монет, находились золотые: венгерский червонец 1570 г., турецкий алтун 1574 г. и голландский червонец 1597 г.

[298] В XIX в. на соборной площади Черкасска, бывшем майдане, располагались «солнечные часы, вырезанные на белом цареградском камне». Н.Ф. Погодин в 1920-х гг. упоминал, что перед собором «клыком белым торчит цареградский камень, остаток солнечных часов». Старожилы XIX в. считали, что это старинное сооружение, почему мы ранее относили его к эпохе казачьего мореплавания. Но в книге-перечне малороссиян Дурновской станицы Черкасска, отправлявших станичные тягости в 1795 г., есть запись о том, что «Дорофей Власов июня 1-го был в работе в делании войсковых солнечных часов… пробыл 1 неделю». Если речь идет именно о тех часах, то получается, что они изготовлены в конце XVIII в. Может быть, сам камень привезен в XVII в.?

[299] Ср. с более поздней описью имущества, оставшегося после казни в 1688 г. атамана Кирея (Кирилла) Чюрносова, участника и руководителя ряда морских походов.

[300] Ср.: В.А. Брехуненко указывает, что из выявленных им 34 совместных запорожскодонских морских походов первой половины XVII в. 26 закончились успешно, а из 9 сражений с турецкими эскадрами, состоявшихся в ходе этих экспедиций, казаки выиграли 7. Иными словами, согласно приведенным цифрам, победоносно для казаков завершились более трех четвертей походов и сражений. При этом надо еще иметь в виду, что «неуспех» ряда набегов может быть оспорен.

[301] В.Д. Сухорукое считает, что только выйдя в море, донцы решали, «куда предпринять поход — в Крым ли, к румелийским ли или анадолийским берегам. В войсковом же кругу назначалось просто: итти на море; сим средством пресекали казаки перебежчикам возможность открывать истинное намерение свое». Мнение в первой своей части ошибочно и основано на расспросных речах одного из воронежцев, который в 1651 г. говорил, однако, не о решении, принимавшемся в море, а об объявлении этого решения: «…А на которые места итти им, того неведомо, потому что казаки про поход свой, куды им итти, сказывают, вышед на море, а покаместа на море не выдут, и до тех мест мысли своей, куды им итти, никому не объявляют». Если не считать «поисковых» походов, то цели экспедиций определялись заранее, еще на берегу, где ставились также и общие задачи «поисковых» экспедиций.

[302] Приведем оценку польского хрониста XVII в. П. Пясецкого: казаки во время черноморских походов своими «неисчислимыми преимуществами» «угнетают оттоманскую мощь и далеко превосходят любые европейские войска, даже по собственному свидетельству турок, которым нет ничего страшнее имени казаков, хотя другие военные христианские ордена наполняются громкими титулами и знатными фамилиями». По мнению адмирала К. Крюйса, казаки его времени были «паче других на родов хитры и остроумны в воинском искустве» и имели в этом отношении «многие чрезвычайные дарования и качества». Позже, при описании Карахарманского сражения, мы еще процитируем отзыв Мустафы Наймы о военно-морском искусстве казаков.

[303] См. о казачьей морской культуре: 371.

[304] привели донскую поговорку. У запорожцев в лагере, указывал Ш. Старовольский, была «дисциплина древних римлян», а проступки пресекались по-спартански «или еще строже». Э. Дортелли писал, что в походе казаки «оказывают невероятное послушание» своему предводителю.

[305] Приведем еще мнение новейшего историка о казачьей пехоте. Ю.М. Ефремов пишет, что она состояла «из стрелков, умевших лопатой и киркой действовать так же хорошо, как и мушкетом… быстро окапываться на открытой местности, вести огневой бой под прикрытием возового укрепления, использовать естественные препятствия как огневые позиции… В общем, это была хорошая нелинейная, иррегулярная легкая пехота, в этом своем качестве заметно превосходившая своих соседей: кварцянную пехоту, польских жолнеров… стрельцов Российской державы и ближе всего по выучке, вооружению и тактическим приемам стоявшая к турецкой пехоте — знаменитому корпусу янычар». Согласимся с этой характеристикой, добавив, что в XVII в. и янычары не однажды уступали казакам.

Источники информации
Другие набеги казаков в 1624 г.

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован.Необходимы поля отмечены *

*