Вторник , 21 Сентябрь 2021
Домой / Новое время в истории / «Царевич» и его замыслы

«Царевич» и его замыслы

Владимир Николаевич Королёв.
«Босфорская война».

Глава VII. «КОНСТАНТИНОПОЛЬСКИЙ» ПОХОД ЯХЬИ.
1. «Царевич» и его замыслы.

В конце 1624 г. в Запорожской Сечи появился человек, сыгравший необычную роль в Босфорской войне казачества наступавшего года. Это был «царевич Александр», он же «светлейший султан Яхья, христианский принц Оттоманского дома», он же граф Александр Черногорский (Alessandro conte di Montenegro) в отечественных источниках и литературе упоминающийся как Александр Ахия, Александр Ахайя, Александр Оттоману с, Иахия, Якия, Ягья и Яхия.

По определению В.В. Макушева, «отважный самозванец», он выдавал себя за одного из представителей турецкого султанского дома Османов. Согласно записке Яхьи, адресованной в октябре 1624 г. митрополиту Киевскому Иову, и рассказам «царевича», тогдашний султан Мурад IV и бывший султан Осман II были его племянниками, султаны Ахмед I — старшим, а Мустафа I — младшим братом, султан Мехмед III — отцом и султан Мурад III — дедом.

Своей матерью Яхья называл Ляльпаре, в действительности Елену, тайную христианку и гречанку, которая родилась в Трабзоне и происходила из рода трапезундских императоров Великих Комнинов, в свою очередь являвшихся потомками византийской императорской династии Комнинов (XI—ХII вв.).

Михаил 1 Комнин (Manuel I Comnenus)

Когда отец Яхьи султан Мехмед III в 1595 г. взошёл на престол, Елена с ребёнком будто бы бежала «с турецких рук», т.е. из Турции, после чего у матери с сыном были многолетние и самые разнообразные приключения в различных странах. Ещё в детстве Яхья был крещён митрополитом Солунским Козьмой в христианскую православную веру, получил имя Александр и, как писал Иов, «в православной воспитан вере».

монограмма Александра

П.А. Кулиш считает Яхью, по-видимому, «змеенышем» Рима и замечает, что «нравственное зачатие» турецкого самозванца «покрыто такою же неизвестностью, как и зачатие высиженного казаками для Москвы» Лжедмитрия. Как бы то ни было, уже в 1610-х гг. Яхья титуловал себя «султаном Яхьей, великим князем Оттоманским».

«Такой титул, — сообщает В.В. Макушев, — мы находим во множестве его писем, хранящихся в архивах Венеции, Турина и Флоренции, и на его печати с изображением двуглавого орла и под ним лисицы».

Рельеф на камне -двуглавый орёл в княжестве Феодоро в Крыму

Мечтой Яхьи было поднять против турок христианские народы Османской империи, установить в государстве христианское господство, по сути дела восстановить Византийскую державу и завоевать себе константинопольский престол, «законным наследником» которого он представлялся.

Византийский двуглавый орёл княжества Феодоро

«Царевич» обращался за помощью ко многим монархам Западной и Восточной Европы, переписывался с испанским и другими враждебными Стамбулу дворами, посылал в Турцию манифесты, в которых призывал князей и клир православной церкви, «воевод, графов и бояр» восстать против «незаконного» османского правительства и обещал вскоре появиться в пределах империи с сильной европейской армией.

«В 1615—1616 годах, по разысканиям В.В. Макушева, — он проживал в Париже на счёт герцога Неверского, который так ему доверился, что не только платил его долги (60 000 скудов в Голландии), но и снабжал его агентов паспортами и рекомендательными письмами. Из Франции Якия перебрался в Италию, сначала в Савойю, потом во Флоренцию, Рим и Венецию; встречая повсюду радушный приём, он не стеснялся забирать в долг большие суммы денег, обещая сторицей уплатить, когда воссядет на султанском престоле».

Будучи впоследствии в Сечи, на юге России, Яхья называл своим шурином великого герцога Тосканского Козимо II, который «сговорил» за него сестру. Н. Йорга отмечает, что Яхья женился на принцессе Анне-Катарине из албанского рода Скандербегов и имел от нее детей Маурицио, Алессандро и Елену.

В 1622 г. «царевич» гостил у знатных краковских панов Вольского и Зебжидовского, а летом 1624 г. оказался в Германии, где, как говорит итальянский документ XVII века, впервые встретился с несколькими казаками -полковниками, уволившимися со службы у императора Священной Римской империи германской нации Фердинанда II. Согласно П.А. Кулишу, Яхья очутился в числе ротмистров «казацкого войска лисовчиков».

«По старому знакомству своему с днепровскими и донскими казаками, — добавляет историк, — лисовчики давали в своих рядах зарабатывать казацкий хлеб предводителям обеих вольниц и в случае беды или выгоды сами находили готовое место как у запорожцев, так и у донцов».

После знакомства и разговоров с Яхьей казачьи полковники предложили ему поехать с ними на Днепр и встретиться там с казаками, которых на этой реке и на Дону имеется большое число и которые «все без труда последовали бы за ним и, используя Чёрное море, могли бы совершить выдающееся дело под его покровительством и во вред Великому Турку (султану. — В.К.)». Итальянский документ, излагающий это приглашение, утверждает, что доводы полковников убедили «царевича», который и отправился вместе с ними Малороссию.

Яхья был введен к киевскому митрополиту Иову и произвёл на него большое впечатление рассказом о своей необыкновенной биографии, и отличным знанием православных обрядов. Цитированный документ говорит, что

«казачий митрополит» «так его (Яхью. — В.К.) оценил и полюбил, что в короткий срок послал к нему всё множество казаков как с Борисфена (Днепр), так и с Танаиса (Дона. — В.К.)… численностью во много и много тысяч».

Граф Лука Фаброни в 1646 г. писал первому секретарю тосканского великого герцога Гонди, что именно благодаря авторитету митрополита Иова за Яхьей «последовали казаки с Борисфена и Танаиса».

Хотя влияние киевского духовенства и его главы на руководителей казачества в самом деле было велико, но всё же не в такой степени, как это представлялось итальянским наблюдателям. Тем не менее, судя по всему, митрополит поверил в высокое происхождение «царевича» и его способности и затем помог склонить на его сторону Запорожскую Сечь и заинтересовать им Москву.

«После Дмитриева дни вскоре» Яхья из Киева отправился в запорожскую Сечь, куда прибыл в Филиппов пост, т.е. после 15 ноября 1624 г., и где находился до 20 января 1625 г. Затем «царевич» опять пребывал в Малороссию и с весны, теперь уже надолго, снова среди запорожцев.

Цель появления Яхьи в запорожской Сечи путивльские воеводы справедливо видели в том, чтобы «поднять Запорозское Войска Турской земли воевать и достовать с ними (казаками. — В.К.) турсково государства». Прекрасно осведомленный о славе казачества в Причерноморье и на Балканах, уважении к казакам и надеждах на их помощь со стороны подвластных Стамбулу христианских народов, «царевич» был уверен, что его появление с казаками во владениях Османской империи получит мощную поддержку греков, славян и вообще всех не мусульман.

В основе агитации Яхьи, развернутой в среде запорожских казаков, видимо,  лежали уверения в будущей великой роли казачества по свержении османского ига, в полной поддержке великого дела христианами Турции и в огромном значении своей собственной личности среди этих христиан. Несомненно, здесь пригодились и наличие в массе запорожцев представителей балканских народов — «и волохов, и болгар, и сербских гайдуков, и греческих майлотов», и личные способности «царевича», в том числе его дар убеждения, и, как уверяет итальянский источник XVII века, отличное знание Яхьей «рутенского языка» (lingua Rutena) — «языка казачьего края».

По мнению П.А. Кулиша, Запорожская Сечь вполне созрела для принятия турецкого самозванца и совместных «ужасных» действий. У этого историка было крайне своеобразное представление о казаках как товариществе грабителей-«чужеядников», комплектовавшемся не иначе как «большею частью путём дурного воспитания, пьяного разгула и мотовства, уличных драк и всякого рода преступлений».

Естественно, в этой среде «для каждого предприятия, каково бы оно ни было», хотя бы и «для войны за христианскую веру», «находились подходящие личности, понимавшие рыцарство и христианство не лучше и не хуже воинственных и христолюбивых демагогов своего железного века» — представителей римского конклава.

По своему составу, «характеру отчуждения… от гражданских интересов христианского общества» и «отсутствию правил чести и долга», свойственных только «корпорациям оседлым» казакам

Запорожцы, согласно П.А. Кулишу, «были именно таким гнездом, в котором макиавеллевская и иезуитская политика (Ватикана. — В.К.) могла класть свои змеиные яйца. Змееныши, предназначенные отравить жизнь целому народу, высиживались казаками весьма скоро и охранялись весьма усердно». Так-де обстояло дело и с Яхьей.

«Когда это новое порождение темных сил появилось в Малороссии, днепровское казачество находилось в периоде широкого развития своего грабительского промысла».

«Оставалось, — по П.А. Кулишу, — только двинуть массу искателей боевого счастья в Задунайскую Славянщину. Закипела бы тогда работа ловли рыбы в мутной воде. Днепровцы под предводительством Ахии были бы за Дунаем представителями Польши, а донцы представителями России».

«Появление чубатых рыцарей среди подготовленных латинцами к восстанию славян и греков могло бы не только произвести множество революционных вспышек, но сделаться началом и таких событий, какими ознаменовано смутное время Московского государства. Но появление вместе с «чупрунами-запорожцами» донских бородачей, этих лангобардов приазовской Туреччины, значило бы в Задунайской Славянщине ещё более. Они разыграли бы роль московского знамени, выставленного среди раздраженных турецкими грабежами христиан».

Вследствие всего этого П.А. Кулиш теоретически допускал даже крушение Османской империи, но рассматривал его как совершенно катастрофическое событие, в котором «радости… для людей порядка и благоустройства было бы мало», а «победоносная вольница» стала бы, «пожалуй, опаснее» для России, чем «сами мусульмане».

В этой «охранительно-российской» и одновременно «охранительно-турецкой» позиции П.А. Кулиша, естественно, не находилось места чаяниям и интересам порабощенных османами не турецких и не мусульманских народов, а их освободительное движение выглядело как зло, провоцируемое «зловредным» Ватиканом и подрывавшее устои государства и межгосударственных отношений. Собственно, и казаки выступали у П.А. Кулиша «врагами общества» потому, что противостояли «порядку и благоустройству» тогдашнего феодального государства. При таких представлениях получалась и довольно искаженная картина взаимоотношений казаков с Яхьей.

Дело же, в общем, обстояло одновременно и проще, и сложнее, чем представлял его себе историк П.А. Кулиш. Для «исправления» нарисованной П.А. Кулишом картины надо просто допустить, что у казачества были и иные интересы, помимо грабежа. Что именно могли получить от Яхьи казаки? Лишний раз опустошить турецкие владения вполне можно было и не вступая в связь с «царевичем» — это у казаков неплохо получалось и без самозванца. Хотя среди казачества витали идеи освобождения Царьграда, вряд ли в Войске Запорожском всерьез надеялись на возможность воцарения Яхьи и восстановления с его помощью Византии и едва ли преувеличивали его действительное место и значение в Турции. Но поскольку в Запорожской Сечи и на Дону, охотно принимали самых разных противников Османской империи, почему было не принять и этого, к тому же столь необычного и яркого борца, тем более что он мог послужить и своеобразным знаменем в антиосманской борьбе?

«Царевич» пригодился бы в качестве раздражителя и, может быть, пугала для османских правящих кругов, а все, что могло лишний раз напугать хозяев Стамбула, было в казачьих интересах, к пользе и выгоде Сечи и Дона. Казачеству требовалась моральная поддержка определенных групп населения Османского государства, и если Яхья не мог её существенно усилить, то во всяком случае совместные с ним акции должны были работать в этом направлении. Казаки и до «царевича» реально помогали освободительному движению в Османской империи, и в этой связи представлялась возможность ещё раз сделать что-либо в том же плане.

Что же касается «смуты» в Турции, то она действительно была в интересах казачества, но не сама по себе и не для увеличения только добычи, а для ослабления империи. В этом смысле всё, что ослабляло Турцию, усиливало казачество и было ему политически выгодно. Понятно, что даже одно присутствие в Запорожской Сечи претендента на стамбульский престол открывало перед ней новые возможности для политических движений. Видимо, с таких позиций подходили запорожцы к переговорам с явившимся к ним «царевичем Александром».

В ходе этих переговоров, согласно П.А. Кулишу, запорожцы обещали Яхье выступить вместе с ним зимой, а весной прийти флотилией по Чёрному морю и Дунаю в Болгарию. Зимний поход не состоялся из-за угрозы польских властей расправиться с казачеством, однако она не помешала начаться морскому походу. Итальянский документ XVII века подает итог переговоров следующим образом: посоветовавшись, казаки решили, что

«подходящее время пойти на Константинополь — это месяц сентябрь, но чтобы не терять три или четыре месяца, которых ещё надо было ждать, решили сесть в свои чайки и пойти покамест вдоль берегов Чёрного моря и совершить какое-нибудь другое дело».

Нам предстоит далее говорить о роли Яхьи в морском походе казаков, которая, разумеется, была тесно связана с интересами сторон, упомянутыми переговорами и принятыми на них решениями. Но сначала следует уточнить вопрос о самом участии «царевича» в казачьей экспедиции. Если В. Катуальди нисколько не сомневается в этом участии, а Богдан Барановский полагает его возможным, то отечественные авторы, так или иначе касавшиеся казачьего похода 1625 г., вовсе не упоминают Яхью среди участников плавания, а С. Рудницкий считает, что запорожцы уже вышли в море, когда Яхья вернулся в запорожскую Сечь из поездки по Малороссии (с 15 ноября 1624 г. до 20 января 1625 г.)

«Царевич» попал позже в Россию и был допрошен в Мценске царскими следователями Дмитрием Лодыгиным и Григорием Нечаевым, и  на этом допросе не сказал ни слова об участии в походе, однако затем, находясь в Западной Европе, рассказывал о своём плавании разным лицам, среди которых был глава францисканского ордена в Боснии и Хорватии Р. Левакович, общавшийся с самозванцем в Пьемонте, что и отразилось впоследствии в сочинении францисканца «Жизнь светлейшего султана Яхьи, христианского принца Оттоманского дома».

Говоря об участии «царевича» в походе, Р. Левакович ссылается и на рассказ участника той же экспедиции Ивана,«капитана одного казачьего отряда». Этот казак Иван вскоре по завершении похода попал вместе с сыном в татарский плен, был продан в рабство туркам и далее отпущен ими для сбора выкупа, назначенного за него самого и за сына. Оказавшись в 1634 г. в итальянском городе Мондови, Иван обратился к аббату Альберто Сольдати, главному викарию местного епископа, за разрешением собирать милостыню для выкупа. Р. Леваковича попросили быть переводчиком в этой беседе, в ходе которой казак и рассказал об экспедиции 1625 г. и участии Яхьи, заметил, что он «очень хорошо знает особу царевича Александра, и описал его подробно, с указанием роста, кожи и некоторых подробностей, мало кем отмеченных».

По отечественным источникам получается, что Яхья находился у запорожцев с весны по август 1625 г., и как раз на это время приходится интересующий нас поход. Если «царевич» не ходил с казаками в море, то непонятно, что он делал несколько месяцев в полупустой запорожской Сечи. На основании изложенного мы полагаем его участие в морской экспедиции 1625 г. вполне реальным.

Согласно В. Катуальди, запорожцы провозгласили Яхью «константинопольским императором», а по сведениям итальянского источника, кричали, что Александр — их король и что они готовы следовать за ним до смерти. Р. Левакович и В. Катуальди подают Яхью как действительного, подлинного предводителя казаков, их настоящего вождя, которого они беспрекословно слушались, и т.п. Реальная же картина, вне сомнения, была совершенно иной. Среди тысяч казаков, закалённых в плаваниях и боях, организованных и сплоченных казацким товариществом и имевших своих весьма авторитетных командиров, турецкий самозванец с несколькими прибывшими с ним соратниками конечно же не мог играть приписываемую ему роль. Скорее это была роль фактической марионетки, которой, однако, «из политесу» вполне могли оказывать все наружные признаки почтения.

На самом деле казачьей флотилией и походным войском руководили собственные начальники. Это проскальзывает во многих местах и сквозь тексты Р. Леваковича и В. Катуальди. Приведём несколько примеров. Флотилия направилась к Трабзону по решению казаков и приказу, «который по команде султана (Яхьи. — В.К.) отдал казачий генерал». Яхья предоставил «генералу с некоторыми избранными» разделить между казаками трабзонскую добычу. Получив от греческих торговцев сведения об обороне Кафы, «царевич» тут же «перевел… казачьему генералу всё, что греки говорили по-гречески». Яхья выступил «со 130 парусами вместе с казачьим генералом» и т.д. Этому не раз упоминаемому «генералу» (гетману), полковникам и есаулам и принадлежало действительное командование казацкой флотилией.

Не совсем самостоятельную роль Яхьи среди казачества и возможность выдвижения на место «царевича» другой фигуры, пусть и не столь «легитимной», как первая, подчеркивает предложение, которое сделал претендент уже во время экспедиции: в случае моей гибели, «чтобы не осталось незавершенным это дело, если у вас не будет вождя», изберите на моё место македонца Марко Пилато, «вашего храброго капитана и моего верного слугу», который «имеет опыт с моими корреспондентами».

Приведя мнение П.А. Кулиша о том, что на морской поход 1625 г. запорожцы возлагали все свои надежды, С. Рудницкий выражает большое сомнение в этом и пишет:

«Какой был мотив сего похода, трудно сказать, кажется, не следует ему придавать какого-нибудь большого значения при всех его больших размерах… Было это обычное грабительское нападение, каких было перед тем и потом очень много».

Разумеется, ни о каких «всех надеждах», будто бы связывавшихся казаками с данным походом, говорить не приходится, однако и приуменьшать его значение в духе цитированного автора, на наш взгляд, также не стоит. Это все-таки был необычный поход и, может быть, не только из-за Яхьи (хотя не каждый раз вместе с казаками к берегам Турции ходил претендент на стамбульский престол), но и из-за очень значительного состава действовавшей флотилии, объединившей запорожские и донские суда.

На допросе в Мценске Яхье были заданы вопросы: «… как он в Запорогех был, и он с донскими казаками ссылался ли или у них и на Дону в юртех был, или они к нему в Запороги приезжали, и хто приезжал, и договор с ними у нево какой бывал ли, и на чом договорились?»

Яхья отвечал: «На Дону он не бывал, а кои донские и запорожские казаки ходили морем на турсково (царя. — В.К.) города, запорожских сто шездесят полкок (челнов. — В.К), а донских шездесят или семдесят чолнов, и как те донские казаки после тово были в Запорогех триста человек, и те донские казаки с ним виделися и говорили ему: будет запорожские казаки с ним пойдут на турсково, и они, донские казаки, пойдут с ним все. А атаман в те поры у них был, Алексеем зовут, молодец добр, а чей словет, тово не помнит. И слово своё ему на том дали, и по рукам с ним били».

П.А. Кулиш считает, что Алексей выражал взгляды всего донского казачества, и пишет, что «три вольницы, ливонская (лисовчиков? — В.К.), запорожская и донская, готовы были возобновить с Турцией войну».

Согласно Р. Леваковичу, дело не ограничилось случайными переговорами — запорожцы специально «послали своих послов к казакам Танаиса (Дона), прося, чтобы те весной прибыли со 160 лодками и объединились с ними ради православного принца, который борется за свободу христиан, их братьев, находящихся под турецким игом». В. Катуальди говорит, что этих посланцев было двое. Реакция донцов, как видно из последовавших действий, оказалась положительной.

Около 18 декабря 1624 г., находясь в запорожской Сечи, крымский калга Шахин-Гирей заключил с запорожцами соглашение о прекращении военных действий между Крымом и Войском Запорожским и о совместных действиях против Турции. Р. Левакович, преувеличивая роль Яхьи в установлении татарско-запорожского союза, сообщает, что на берегу Днепра состоялась восьмидневная встреча «царевича», «казачьего генерала» и Шахин-Гирея, на которой и была достигнута договоренность о совместных акциях.

Среди прочего договорились, что калга-султан со своим войском «этой зимой появится у самых ворот Константинополя». По Р. Леваковичу, татарская армия в самом деле перешла Днепр и направилась к Аккерману, чтобы там подождать замерзания Дуная, после чего перейти во Фракию.

«Была ли это случайность, — пишет францисканец, — или настоящее счастье для турок, или воля благословенного Бога, который отложил на другое время намерения султана (Яхьи. — В.К.), но в эту зиму река не замерзла, как обычно в другие годы, и так, прождав тщетно 40 дней, Шенджери (Шахин-Гирей. — В.К.) со своим войском [вернулся] в Татарию. Это был год 1625».

Яхья просил о помощи царя Михаила Федоровича, уверяя, что получит поддержку болгар, сербов, албанцев и греков, но тот, как указывает СМ. Соловьев, отделался соболями, лисицами и бархатами на 1 тыс. рублей. Р. Левакович же утверждает, что запорожцы направили послов к Михаилу, «извещая его о личности султана (Яхьи. — В.К.) и армии, образованной ему на служение», и что эта новость будто бы «обрадовала московита, и он послал казакам порох и свинец и 80 тысяч скуди, призывая их помогать царевичу Александру, послав ему также королевские подарки». В рассказе Ивана мы также встречаем упоминание о денежной помощи, полученной Яхьей от московского царя и от валашского господаря.

Подготовка казаков к морскому походу и их «союзничество» с крымцами вызывали чрезвычайную озабоченность в Стамбуле, порождая страшные цифры ожидавшегося казачьего флота. Ещё 11 февраля Т. Роу сообщал Э. Конвею о совместных татарско-казачьих действиях против Польши, характеризовал это взаимодействие как «опасный союз собратий во зле» и писал о распространившемся в турецкой столице слухе, согласно которому казаки «готовят для «моря 600 лодок и окажутся очень беспокойными». «Армада, которой здесь предписано охранять берега, — добавлял посол, — я думаю, не готова встретиться с ними…»

Османское правительство в ожидании небывалого нашествия приняло решение направить на Чёрное море большинство своих военно-морских сил.

«Большая часть галер великого сеньора, — говорилось в сообщении Ф. де Сези из Стамбула от 23 (13) марта 1625 года, — будет использована для охраны с тем, чтобы казаки перестали быть хозяевами Чёрного моря и не являлись в предместья Константинополя, как в прошлом году…»

Согласно Р. Леваковичу, султан Мурад IV в предвидении казачьих вторжений велел изготовить на Дунае 300 фуст для борьбы с казаками, вывести на Чёрное море 60 галер и построить укрепления у входа в Босфор. В голландском сообщении от 13 марта 1625 г. говорилось о намерении султана в принудительном порядке стянуть в Стамбул население «окрестной провинции» — несомненно, в целях обороны и, видимо, ещё до распространения того страха, который и без насильственных мер заставлял жителей Босфора устремляться в столицу.

О мероприятиях турок по отражению ожидавшегося набега пишет И.В. Цинкайзен, допуская, однако, грубую фактическую ошибку. По словам тюрколога, «в столице всё, что только было боеспособного, было снабжено оружием — предусмотрительность, которая казалась отнюдь не излишней», поскольку «уже в марте показались казаки, на этот раз силой в 300 парусов, вблизи Босфора, где они вызвали такой ужас, что всё население обратилось в бегство и искало безопасности в столице». Далее в подтверждение сказанного цитируется сообщение Т. Роу о том, что  по слухам, казаки имели свыше 300 судов, а самих слухов было так много, что жители Босфора ежедневно бежали в город.

И.В. Цинкайзен указывает, что сообщение относится к 12 марта 1625 г., но в действительности оно датировано 12 марта 1624 г., и следовательно, приведенная ученым информация относится к предшествующему времени. Ссылаясь на И.В. Цинкайзена, ее повторяют С. Рудницкий, М.С. Грушевский и затем М. А. Алекберли. Тем не менее слухи о грядущем в 1625 г. новом приходе казаков в совокупности с ещё свежими впечатлениями от набегов 1624 г., конечно, не могли не тревожить жителей босфорских селений.

А.Л. Бертье-Делагард верно замечает, что «сведения о происшествиях этих лет… на Чёрном море очень сбивчивы». Сказанное вполне относится к 1625 г., замечательному, по выражению В.М. Пудавова, «усилением наездов казацких». Нам неизвестно число даже крупных морских походов этого года. Польский король утверждал, что со стороны Сечи их было три.

«Морская кампания, — по мнению М.С. Грушевского, — наполнила собой весну, лето и начало осени 1625 г. и, очевидно, состояла из трёх походов, как это определенно говорит король… хотя в ходячих известиях все это сливается обыкновенно в один поход. Кн. Збаражский, писавший об этой кампании в сентябре 1625 г., тоже разбивает её на несколько походов».

Новейший автор указывает, что за 1625 год в источниках упоминаются  четыре совместные запорожско-донские экспедиции. Не исключено, что выходов запорожцев и донцов в море в 1625 г. было и больше указанного числа, причем для этой кампании характерны крупные по составу судов и участников экспедиции. Согласно сообщению русских послов в Крыму, уже в марте запорожцы вышли в море двумя флотилиями, состоявшими из 150 и 120 чаек.

Интересующий нас поход 1625 года был весьма длительным, многомесячным. По словам Яхьи, запорожцы вышли в море на турецкие города весной, «там измешкали многое время» и вернулись домой только перед осенью. Обрисовать эту экспедицию мы можем только в общих чертах, да и то доверяя значительной части информации Р. Леваковича и В. Катуальди. Будут приведены и детали, но они при нынешнем состоянии источников почти или совсем не проверяемые, если, разумеется, не брать во внимание логику событий.

Казачий «капитан» Иван утверждал, что запорожцы по приезде к ним Яхьи «быстро вооружились» и, готовясь к походу, построили якобы 660 «барок» (лодок), «а казаки с Танаиса 200». Согласно Р. Леваковичу, 10 мая (30 апреля) 1625 г. запорожцы вышли на этих 660 судах из Днепра в Чёрное море. Итальянский документ XVII века, не называя конкретный состав флотилии, говорит, что казаки выступили «в очень большом числе». «Большое число» участвовавших в походе «казаков с Борисфена и Танаиса» фигурирует и в письме Л. Фаброни 1646 г.

Очень значительный состав флотилии несомненен, но 660 судов, цифра приблизительно совпадающая с тогдашними ожиданиями турок в отношении готового случиться кошмарного, баснословного нашествия казаков, представляется совершенно нереальной, как и число участников похода, указанное Иваном: он сказал, что в поход отправились будто бы 88 тысяч человек. В письме графа Джакомо Дзаббареллы 1657 г. названо 80 тысяч человек То же число фигурирует у В. Катуальди даже после трабзонских потерь. Мы пока не будем рассматривать приведенные цифры и проанализируем их позже, определяя состав казачьей флотилии, участвовавшей в Карахарманском сражении. По утверждению П.А. Кулиша, относящемуся, очевидно, к рассматриваемому походу, запорожцы «с первою весеннею водой 1625 года пустились… на море», и это были лишь молодые казаки и представители казачьих низов. Думаем, что здесь содержатся две ошибки: во-первых, если запорожцы выходили в море ещё в марте, то в апреле была уже не первая вода, а во-вторых, историка, кажется, снова подводит заметное стремление оторвать очень плохие казачьи низы от несколько менее плохих казачьих верхов.

Весьма значительный состав флотилии заставляет крепко усомниться в том, что она действовала без «старших» — опытных, заматерелых в боях запорожцев.  Р. Левакович, сказав о встрече «казачьего генерала», Яхьи и Шахин-Гирея, далее не раз отмечает руководящую роль в походе «казачьего генерала». Полагаем, что в обоих случаях речь идёт о запорожском гетмане.

Ю.П. Тушин совершенно неверно излагает обстоятельства выхода запорожской флотилии. «Относительная легкость выхода казаков в море в 1625 г., — пишет этот автор, — объяснялась тем, что вся турецкая эскадра во главе с капудан-пашой стояла у Кафы. В Крыму в это время шла борьба за ханский престол, в которой приняли участие и запорожские казаки. От этих казаков или перебежчиков отправлявшиеся в морской поход запорожцы могли узнать о том, что турецкая эскадра под командованием Реджеб-паши ещё весной отправилась из Стамбула в Кафу». Нетрудно понять, что Ю.П. Тушин переносит в «наш» год события, которые уже упоминались и происходили в Крыму в 1624 г.

Что касается донцов, участвовавших в рассматриваемых событиях 1625 года, то на сей раз известно точное число этих казаков.

«А нынешнего… лета, — сообщал в октябре в Посольском приказе в Москве атаман донской станицы А. Старой, — ходили на море атаманов и казаков 2030 человек…»

В данном случае под «летом» атаман имел в виду не календарный год (Лето), начинавшийся тогда на Руси и Дону с 1 сентября, а тёплое время, потому что выход в море состоялся весной. Хотя В.М. Пудавов указывает, что донская флотилия покинула Монастырский городок «с самым первым проявлением весенних дней», вряд ли это произошло в марте.

Войско Запорожское и Войско Донское договорились о совместных действиях своих флотилий против турок. У В. Катуальди сказано, что запорожская флотилия пошла на соединение с донцами к острову Змеиному, лежащему напротив дунайской дельты, и что донские казаки пришли на 200 судах; Р. Левакович говорит, что соединение произошло «на неких островах».

Затем объединенные силы направились к устью Дуная и вошли в него Килийским рукавом. По Р. Леваковичу, казаки «опустошили Измаил, Килию и Констанцу. В селение Килию… прибыли 11 июня (1 июня старого стиля. — В.К.) и пошли на дунайский остров поднимать сети болгарских рыбаков, чтобы, как они и прежде имели обыкновение делать, захватить рыбу…» Порядок нападений в приведенном тексте, по-видимому, спутан, поскольку на Килийском рукаве, если заходить в него с моря, сначала расположена Килия и уже потом Измаил, а Констанца (у турок Кюстенджа) не имеет прямого отношения к Дунаю и располагается южнее его устья, на черноморском побережье.

Может показаться странным, что казаки, намеревавшиеся способствовать развитию освободительного движения христианских народов Турции, в самом начале похода прибегли к антиболгарской акции. Но, очевидно, конкретная необходимость запастись провизией, которая требовалась в немалом количестве для дальнейших действий, оказалась важнее общих соображений.

С упомянутой датой прихода казаков к Килии получается заметная «неувязка», поскольку, как увидим, уже в конце 10-х или начале 20-х чисел мая они действовали у Трабзона. Кроме этого несоответствия, непонятно, чем занималась запорожская флотилия целый месяц с момента выхода в море и до 1 июня: для перехода к острову Змеиному и ожидания донцов это, кажется, слишком долгий срок.

О сожжении казаками Килии в кампанию 1625 г. говорит Е. Збараский в письме Сигизмунду III от 22 (12) сентября того же года. Можно было бы предположить, что действия казаков на Дунае относятся не к «нашему» походу 1625 года, тем более что по И.В. Цинкайзену получается, что запорожцы, выйдя из Днепра, пошли сначала к Босфору, а затем повернули восточнее и направились к Трабзону. Хотя С. Рудницкий относит дунайские действия к рассматриваемой экспедиции, М.С. Грушевский полагает, что дело было в конце кампании 1625 г. Однако, если исключить набег на Дунай из «нашего» похода, то между выходом запорожской флотилии в море и действиями у Трабзона получается временной «зазор» приблизительно в 20 дней, который как будто бы великоват для перехода от Днепра к Трабзону, хотя в конце концов с учётом возможного ожидания донской флотилии может быть приемлем.

Тем не менее наиболее простым выходом из положения было бы признать дату 11(1) июня ошибочной.

Далее… Глава VII. «КОНСТАНТИНОПОЛЬСКИЙ» ПОХОД ЯХЬИ. 2. План в действии.

Ссылки

 [328] Его называют и князем Черногорским.

[329] В письме Иова путивльскому воеводе Алексею Головину от 24 января 1625 г. сказано, что Яхья будто бы являлся «сыном царя турсково Ахмета». В.В. Макушев утверждает, что самозванец выдавал себя за сына Магомета IV, чего Яхья не мог делать: Мехмед IV правил в 1648—1687 гг.

[330] Я.Р. Дашкевич считает, что это малороссиский язык. Но П. делла Балле указывает, что по-рутенски говорят в Московии. Далее мы увидим, что, согласно последнему автору, запорожский посол в Персии в 1618 г. помимо родного языка знал и рутенский.

[331] Он ссылается на В. Катуальди, хотя, очевидно, детально не познакомился с его работой, поскольку относит экспедицию к 1624 г., а появление у Яхьи интереса к возможностям запорожцев для осуществления константинопольского плана датирует 1623 или 1624 г.

[332] В русском переводе части текста В. Катуальди — Марк Пилат.

[333] См. замечание «капитана» Ивана о том, что Яхья «завоевал уважение» Шахин-Гирея: 579, с. 462. В. Катуальди приписывает Ивану утверждение, что Яхья «убедил Шахин-Гирея… перейти на его сторону». Рассказ В. Катуальди о встрече и братании Яхьи и крымского царевича см.: 356, с. 801—802.

[334] Р. Левакович говорит, что господарь Валахии и Молдавии «воевода Радул» был большим другом Яхьи и во время пребывания последнего в Сечи трижды посылал ему деньги, турецких лошадей и иные дары.

[335] М.С. Грушевский усугубляет ошибку И.В. Цинкайзена, утверждая, что в 1625 г. казаки «навели такой страх», что будто бы и «все население столицы искало спасения в бегстве». К. Осипов повторяет М.С. Грушевского относительно бегства столичных жителей и утверждает, что в 1625 г. казаки «трижды навещали Константинополь», а всего за 1624—1625 гг. «столица пять раз подвергалась нашествию Козаков» (кроме трёх в 1625 г., два раза в 1624 г.). Все эти разы «от лукавого». Ю.П. Тушин на основе сообщения Ф. де Сези говорит, что в Стамбуле стали готовиться к встрече казаков еще с марта, хотя, как мы видели, об этой подготовке Т. Роу писал уже в феврале.

[336] Далее он добавляет: «и ошибочны», и это добавление уже не совсем верно, так как имеются и данные, в точности которых можно не сомневаться.

[337] А.А. Новосельский полагает, что они отправились оберегать от турок крымские улусы и воевать турецкие владения и что с этими выходами вступил в действие союзный договор Крыма и Сечи.

План в действии
Отношения с не мусульманами

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован.Необходимы поля отмечены *

*