Воскресенье , 11 Апрель 2021
Домой / Новое время в истории / План в действии

План в действии

Владимир Николаевич Королёв.
«Босфорская война».

Глава VII. «КОНСТАНТИНОПОЛЬСКИЙ» ПОХОД ЯХЬИ.
2. План в действии.

Действия запорожцев и донцов в Румелии, если они имели место, были своеобразной «разминкой». Теперь же начинался поход собственно на Турцию.

Запорожцы и донцы условились о совместном нападении на Трабзон, хотя по вопросу об объекте удара у казаков выявились явные разногласия. Очевидно, многим руководителям экспедиции казалась странной и нелогичной мысль идти не к Стамбулу, а подальше от него, имея с собой претендента на османский престол.

«Среди казаков, — говорит Р. Левакович, — не было единого мнения в отношении направления похода: некоторые хотели направиться прямо на Константинополь; но султан (Яхья. — В.К.), который знал, что не время двигаться в эту сторону, выдвинул много причин, которые привели к заключению, что это надо отложить на другое время, которое он сам им укажет, и убедил их пока что направиться грабить Трапезунд, где они найдут хорошую добычу, на которую войско сможет существовать, а в это же время он пошлёт шпионов и сообщит куда он знает. С таким решением все направились к городу Трапезунду по приказу, который по команде султана отдал казачий генерал».

В. Катуальди добавляет, что желание идти на Стамбул выражали «некоторые казацкие полковники», что трабзонская добыча, по мнению Яхьи, была бы достаточна «для содержания войска в течение долгого времени», что «царевич» говорил о посылке им

«извещений куда следует, т.е., вероятно, в Болгарию, в Македонию, в Албанию, к воеводам и князьям, его приятелям, а также, быть может, и в Тоскану, с тем чтобы галеры герцога принудили турецкие суда сделать диверсию (неудачный перевод: имелось в виду отвлечь турецкие корабли диверсией флорентийских галер. — В.К.)», и, наконец, что «весь отряд двинулся по направлению к Трапезунду в порядке, указанном Яхиею».

По В.Д. Сухорукову, который совершенно не упоминает действия на Дунае, казаки «пустились в море, разделясь как бы на две эскадры: донские казаки особливо, а запорожцы особо, но согласились пристать к берегам анатолийским и действовать совокупно». Д.И. Эварницкий замечает, что запорожские и донские казаки пошли по направлению к Синопу и Трабзону. Если флотилии двигались от Дуная и Кюстенджи, то, действительно, с учётом черноморских течений удобнее всего было бы идти вдоль берегов Румелии, а затем Малой Азии, мимо Синопа. Но тогда казаки должны были пройти и Прибосфорский район, о появлении в котором казачьих судов не очень удачно пишет И.В. Цинкайзен.

М.С. Грушевский на основании даты сообщения Ф. де Сези от 5 июня (26 мая), где говорилось о разгроме Трабзона, относит «эти козацкие подвиги» к апрелю или маю нового стиля. Но если бы дело было в апреле, то получался бы слишком долгий срок для прихода соответствующих известий в Стамбул. А если мы признаем в качестве даты выхода запорожской флотилии в море 30 апреля 1625 года, то апрель должен быть совершенно исключен. Впрочем, у нас есть возможность датировать событие гораздо более точно. Н.А. Мининков, ссылаясь на архивный источник, указывает, что столкновение запорожцев и донцов, случившееся по завершении боевых действий в Трабзоне, произошло 24 мая. Мы знаем, что эти действия продолжались, по большинству указаний, четыре дня, а по сведениям русских послов в Стамбуле — свыше четырех дней (сами указания будут приведены далее). Следовательно, бои за город Трабзон начались около 19—20 мая.

По каким-то причинам донская флотилия подошла к Трабзону раньше запорожской. В.М. Пудавов думает, что донские казаки, плывя впереди, «прежде и причалили к берегу». С.З. Щелкунов же считает, что не донцы опередили запорожцев, а те почему-то опоздали. Не дожидаясь подхода главных, запорожских сил, донские казаки начали штурм города.

Эту поспешность, имевшую затем весьма неприятные последствия, осведомитель русских послов объяснял «алчностью» донцов и их жаждой богатой добычи.

«Взору их, — пишет соглашающийся с этим объяснением В.Д. Сухорукой, — представился город Трапезонт, и алчные к добыче, не дождавшись товарищей своих запорожцев, пристали к берегу, вышли на сушу, стали приступать к городу сему…»

Полагаем, однако, что дело было вовсе не в пресловутой алчности и что в данном случае прав Ю.П. Тушин, считающий, что донцы решили штурмовать Трабзон, «боясь потерять внезапность». По всей вероятности, подход флотилии к городу не остался незамеченным, и, по мнению донцов, любое промедление привело бы лишь к усилению обороноспособности противника. Вполне возможно также, что, начиная атаку, донское командование с минуты на минуту ожидало прибытия запорожцев, которые с ходу могли бы вступить в дело и развить успех. Так или иначе, «несостыковка», крайне редкая в совместных походах, произошла, и штурм начался.

О его ходе и результатах есть известия сразу в нескольких источниках:

1. Участник похода «капитан» Иван вспоминал в 1634 г., что казаки «в четыре дня взяли и разрушили Трапезунд».

2. Атаман А. Старой в октябре 1625 г. говорил в Москве, что казаки «были под турсково (султана. — В.К.) городом под Тряпизоном и первой город взяли, а в другом (турки. — В.К.) отсиделись».

3. Сын боярский Неустрой Торарыков с товарищами, посылавшиеся воронежским воеводой Иваном Волынским на Дон за вестями и вернувшиеся 23 августа 1625 г., узнали от донцов, что те «сее весны на море ходили и, сойдяся… на море з запороскими черкасы… взяли… турской городок Трапизон».

4. Ф. де Сези сообщал в Париж из Стамбула 5 июня (26 мая), что Пияле-бей, капитан галеры, посылавшейся султаном в Кафу, чтобы доставить крымскому хану высочайшие пожалования, «вернулся с новостями, что казаки разгромили Трацезунд с двумястами пятьюдесятью местечками; замок так хорошо защищался, что они оставили предприятие».

5. В «Известиях о турецких делах» английского посольства в Стамбуле от 12 июня сказано: «Казаки с 300 фрегатами пересекли Чёрное море, разграбили и сожгли предместья Трапезунда и все прилегающее побережье…»

6. В вестовом списке русского посла в Крыму Осипа Прончищева 1625 г. говорится: «Черкасы… запорожские и казаки донские приступали к турсково (султана. — В.К.) городу к Трапизону четыре дни и больши и город взяли; а в малом городе (турки. — В.К.) отсиделись…»

7. У М. Бодье читаем, что «сто пятьдесят лодок казаков, обычного бича для турок на Чёрном море, напали на город Трапезунд, ограбили его, но не смогли овладеть замком, оказавшим сопротивление…»

8. В итальянском документе XVII века говорится, что казаки «захватили штурмом, как они это делали обычно, Трапезунд, императорский город, Синоп, Кафу и все их опустошили».

9. Письмо Л. Фаброни от 14 (4) марта 1646 г. утверждает, что Яхья с казаками «взял приступом Трапезунд, Кафу и Синоп… все города ограбил».

10. В письме Д. Дзаббареллы 1657 г. сказано, что Яхья «взял Трапезунд, Хринизунд, Синоп и весь этот край».

11. Наконец, очень подробно рассказывает о взятии Трабзона Р. Левакович, который, однако, вовсе не упоминает о «нестыковке» действий донцов и запорожцев и её последствиях.

«Когда войско высадилось на землю (казаки. — В.К.), — читаем у францисканского автора, — подожгли этот город со всех четырех сторон, крепко штурмовали и сражались три дня, поскольку турки, бывшие в нём, мужественно защищались. На четвертый день все отряды пошли на общий приступ, и поскольку турки не смогли устоять перед шквалом аркебузного огня, они покинули стены и артиллерию и отступили в крепость, где раньше был дворец императора. Казаки, взобравшись на стены при помощи лестниц и войдя в город, убили всех, кто им попадался на глаза, и учинили такую резню, что весь город казался озером крови. Греки, которые зашли в городские церкви, осеняли себя крестным знамением и были спасены. Весь город был разграблен, кроме крепости, упомянутой выше, куда отступили самые богатые турки вместе с самыми ценными вещами…»

Таким образом, казаки в течение четырёх или, может быть, пяти дней упорных боев взяли город и разгромили его (похоже, что особенно пострадали предместья), как и прилегающую к Трабзону местность, но не смогли взять стойко оборонявшийся городской замок (цитадель). В боевых действиях участвовали и подоспевшие запорожцы, однако их участие не помогло сломить сопротивление турок, засевших в замке. Из источников видна ошибка В.Д. Сухорукова, который считает, что донцы «по четверодневной упорной битве овладели первыми укреплениями» города и что затем с донцами соединились и запорожцы, «но уже не могли войти в самый город». Эту ошибку повторяет С.З. Щелкунов и усиливает Ю.П. Тушин, утверждающий, что казаки «смогли овладеть лишь внешними укреплениями»: почему нельзя было, овладев внешними укреплениями, войти в город?

У «трабзонского рассказа» Р. Леваковича имеется продолжение, но оно резко противоречит информации других источников: францисканец утверждает, что и замок Трабзона был взят казаками. По словам этого автора, турки бросили на городских стенах «артиллерию с железными ядрами, но без пороха», и тогда Яхья «приказал, чтобы все войско прошло там, где находится артиллерия, и чтобы каждый отсыпал немного пороху из своей фляги (пороховницы. — В.К.) в специально установленные бочки. Не прошла и половина войска, как бочки были полны пороха, и было приказано заряжать пушки, чтобы напасть на крепость».

Далее, по Р. Леваковичу, нападавшие «повернули орудия к воротам последней, и час спустя они были разбиты вдребезги, и казаки пошли на штурм, то есть ворвались внутрь и убили столько турок, сколько их там было, и нашли огромную и богатейшую добычу. Так в течение 4 дней был завоеван и взят императорский город Трапезунд благодаря мужеству моего султана (Яхьи. — В.К.), откуда он происходил по линии матери…» Р. Левакович при этом подчеркивает, что в своё время Трапезунд попал в руки султана Мехмеда II лишь «после долгой осады и благодаря огромному упорству».

Несмотря на подробности, приведенные францисканцем в отношении штурма и взятия замка, остается полагать, что эта часть рассказа не соответствует действительности. Кажется, на выдумку намекает и сама история с отсыпанием пороха.

При штурме Трабзона казаки понесли значительные потери. Информатор русских послов в Крыму татарин Аталык приводил слова запорожцев о том, что у них «приезжих многих людей побили». То же относилось и к донцам: в вестовом списке О. Прончищева сказано, что «у приступов… и черкас, и казаков побили многих». Р. Левакович даже приводит «точные» цифры потерь: Яхья-де «установил, что при захвате города погибло, кроме трех генералов, шесть тысяч казаков, не считая смертельно раненных». В. Катуальди с полным основанием сомневается в верности такого огромного числа погибших, — оно, конечно, сильно преувеличено.

Однако гибель трёх атаманов в казачьем морском походе упоминается в отписке рыльского воеводы Михаила Гагарина в Разрядный приказ, полученной 31 июля 1625 г. Если совпадение этих атаманов с тремя «генералами» не случайно, то в отписке идёт речь о потерях в Трабзоне. По сообщению воеводы, 21 июля вернувшиеся из Литовской земли лазутчики Константин Якимов с товарищами передали разговоры запорожцев о том, что «хадили на моря 4 етманы», и их «на мори турсково (султана. — В.К.) люди побили, и убили 3-х етманов да Козаков побили тысечи с три», после чего запорожцы, «собрався, последние люди, пошли на моря 500 челнов, а в челну по 50 человек и больши». Совершенно нереальная численность «последних людей» (25 тыс.) и их судов вызывает сомнения и в верности числа побитых казаков, но все же оно в два раза меньше 6 тысяч Р. Леваковича.

«Султан (Яхья. — В.К.), — говорит далее францисканец, — проявил и действительно имел величайшую скорбь по погибшим и жаловался на судьбу, которая ценой крови его последователей оказала ему такую честь (взятия Трабзона. — В.К.). Заметив это, казаки ему сказали по местному обычаю, что нет войны без мёртвых и крови и что это было хорошее предзнаменование — добиться победы, омытой кровью неприятеля».

Многие современники отмечали присущее казакам презрение к смерти. Г. де Боплан, например, свидетельствовал, что запорожцы «мужественны, смелы и часто столь дерзки, что не дорожат своею жизнью», а К. Крюйс писал, что большая часть донцов умирает не от болезней, а «против неприятеля», и что они «храбры и готовы нескучливо претерпевать голод, жажду и всякие случающиеся в войне трудности». Вместе с тем, разумеется, нельзя представлять казаков равнодушными к смерти и собственным потерям. Как раз обстоятельства штурма Трапзона и гибель многих его участников вызвали большое недовольство казаков.

По словам упомянутого Аталыка, возвращавшиеся на родину запорожцы были раздражены событиями в Трабзоне, винили в них среди прочих Шахин-Гирея, был в союзе с запорожской Сечью, якобы тайно посылал предупреждение султану, и в Трабзоне ждали казаков и были «наготове», потому и многих казаков побили.

Однако запорожцы были недовольны союзниками-донцами, что вылилось по окончании сражения в ссору, а затем и кровавую стычку, произошедшую, как считают, на море.

В вестовом списке О. Прончищева говорится, что, «отшедчи дале от города, у черкас с донскими казаки был бой меж себя за то, что казаки… донские поспешили притти под город преже их; и атамана… донсково лутчего убили».

Как отмечалось, по Н.А. Мининкову, это произошло 24 мая. С.З. Щелкунов предполагает, что погиб Исай Мартемьянов — один из замечательных донских деятелей первой четверти XVII века, перед рассматриваемым походом войсковой атаман Войска Донского. Руководитель ряда морских экспедиций, он, по всей вероятности, и в данном случае возглавлял донскую флотилию.

Н.А. Мининков замечает, что гибель этого выдающегося и боевого предводителя явилась тяжелой утратой для донских казаков, но она в конечном счёте не повлияла на характер взаимоотношений Войска Донского с Запорожской Сечью, сутью которых оставалось боевое братство. Никаких подробностей об обстоятельствах смерти атамана мы не знаем, и, видимо, нельзя исключать элемент случайности, непреднамеренности и т.п.

Несогласованность действий донцов и запорожцев, неудача со взятием замка Трабзона, людские потери и столкновение между казаками, безусловно, должны были оставить у участников похода неприятный осадок, впечатление незавершенности дела и невыполнения замысла. А ошибочное мнение, что и город не удалось взять, привело В.Д. Сухорукова к утверждению, что казаки в Трабзоне не сделали «ничего важного». Это вовсе не так: взятие и разгром Трабзона, одного из важнейших центров Турции на Чёрном море, в целом всё же можно рассматривать как успех казачьего оружия.

По уверению Р. Леваковича, взяв и опустошив город, Яхья, «пробыл там двенадцать дней», произвел смотр войску,

«велел с почестями похоронить погибших и отослал в лодках раненых, чтобы их лечили на Танаисе, удивляясь, что казаки, которые были ранены, мало придавали значения смерти»; наконец, среди войска была разделена «вся добыча, найденная в Трапезунде».

Р. Левакович утверждает, что и далее запорожцы и донцы действовали вместе, однако, по документальным источникам, на Дон отправились не только раненые, но и сама донская флотилия. Сведения русского посольства в Крыму говорят о том, что 25 мая, после запорожско-донской стычки, обе флотилии «розошлись». О том же слышали на Дону и Н. Торарыков с товарищами: по взятии Трабзона

«донские атаманы и казаки з запороскими черкасы разошлись, запорозские… черкасы пошли в Запороги, а донские… атаманы и казаки пришли на Дон».

А. Старой рассказывал в Посольском приказе, что когда донцы были на море, «без них приходили азовские люди и пожгли 5 казачьих городков безвестно, что людей в них не было». Казакам это «стало досадно», как и то, что «людей, которые были на кораблех, побили» и что турки ранее «на Каланче поставили башню и ход у них на море помешали». В отместку донцы напали на Азов и Каланчу:

«А нынешнего… лета, как первые атаманы и казаки пришли с моря, ходили они к Азову с приступом, а было их у приступа с пол-5000 чел[овек] (около 4,5 тыс. — В.К.), и приступали к городу дважды и башню было наугольную взяли, и на город люди взошли, и в те… поры башня завалилась и им помешала; а атамана их Епиху Радилова ранили, и азовцы их в то время от города отбили. А назавтрее… того дни приступали к башне, что на Каланче, и тое башню взяли и наряд 9 пушек поймали, а людей, которые на той башне сидели, побили, а башню роскопали всю до основания и камень в воду потопили, и иные пушки поймали розбиты, и они тое медь послали по убогим монастырем… 117 пуд… а ныне они ход на море опростали».

По итальянским источникам, умалчивающим разделение флотилий, казаки после Трабзона пересекли Чёрное море и объявились в Крыму. «Капитан» Иван утверждал, что они «военной хитростью взяли Кафу и разграбили её».

Подробный рассказ об этом имеется у Р. Леваковича. Согласно ему, Яхья будто бы «тщательно допросил четырёх кафинских купцов-греков, обещав им большое вознаграждение, если они ему скажут правду, как можно легче всего ограбить Кафу, и, с другой стороны, пригрозил им самой жестокой смертью, если они его обманут. Узнав от них то, что хотел… взял 100 лодок и, отдав войску приказ следовать за ним, отправился ночью, высалился там, где ему сказали греки, и поскольку и они присутствовали, они сказали, где штурмовать город — с той стороны, где слабее всего; он был ранен в правую ногу первым же выстрелом из мушкета, который ударил из города. Возбужденный ранением, он приказал генералу идти вперед, и так без особых трудностей они вошли и взяли город Кафу; казаки учинили избиение и резню как возмездие за ранение султана и опустошили город так же, как и Трапезунд».

По прибытии остального войска Яхья «дал ему освежиться и в присутствии всех одарил богатыми подарками тех греков, которые ему открыли способ, как ограбить Кафу».

Несмотря на сообщение «Капитана» Ивана и обстоятельное повествование Р. Леваковича, а также известия о взятии и разграблении Яхьей этого города, которые содержатся в итальянском документе XVII в. и письме Л. Фаброни, возникают большие сомнения в достоверности приведенной информации. Кафа фигурирует и у М. Бодье и Ф. де Сези, но совершенно по-иному.

Согласно М. Бодье, крымский хан в разговоре с турецким представителем заявил, что мало ценит дружбу османов, и «результат последовал немного времени спустя», так как казаки ограбили Трабзон и затем «ушли с богатой добычей к татарину в Кафу». В депеше Ф. де Сези королю от 5 июня (26 мая) со ссылкой на капитана галеры, вернувшейся из Кафы, также сообщается о мирном прибытии казаков в этот порт после разгрома Трабзона.

«Хорошая встреча, которую им сделал король Татарии (хан. — В.К.) в Кафе, куда они никогда не входили, — замечал посол, — убедили этих людей (турок, посылавшихся в Крым. — В.К.) в том, что татары и казаки едины: обстоятельство, правда о котором откроется в скором времени».

Удивляет дата депеши Ф. де Сези: если казачьи флотилии разошлись 25 мая, то уже на следующий день люди, вернувшиеся в Стамбул из Кафы, рассказали о приходе туда казаков. Получается, что часть казачьих судов ушла из-под Трабзона раньше 25 мая? Похоже, именно на это намекает упоминание Р. Леваковичем передового отряда, отправившегося к Кафе, и остального войска, подошедшего туда позже. Не совсем ясно,  каким образом власти Крыма могли «хорошо» встречать казаков в городе, не принадлежавшем ханству, разве что Стамбул на время полностью терял контроль над Кафой.

Гёзлёв — Евпатория. Карло Басолли

Английские же посольские материалы говорят о заходе казаков вовсе не в Кафу (Феодосия), а в Гёзлев (Евпатория), и это выглядит вполне логичным. Согласно «Известиям о турецких делах» от 12 июня, казаки после нападения на Трабзон

«удалились и вошли в порт Гёзлев, принадлежащий татарам, что увеличивает опасение, что они объединятся». Уже после возвращения из Крыма упоминавшейся галеры в Стамбуле получили сообщение, что «татары и казаки строят некоторые планы относительно Кафы, важнейшего места и порта Эвксина».

До обнаружения новых источников остаётся полагать, что изложенные события и слухи вокруг них трансформировались с известными искажениями в сообщениях Ивана, Р. Леваковича и других современников о захвате казаками Кафы.

Те же самые сообщения утверждают, что от неё казачья флотилия снова вернулась к анатолийским берегам. По Р. Леваковичу, она сначала зачем-то заходила в Азовское море («Меотидское болото»), а затем, «огибая Малую Азию», направилась к Синопу, «городу древнему, известному и, как пишут, построенному Милезием, на полуострове недалеко от пролива, с обеих сторон которого находятся весьма замечательные порты, пригодные для какого угодно войска».

Синоп «без особого труда» попал в руки казаков. Как говорит Р. Левакович, Яхья «тут задержался несколько дней, сжёг 11 талионов, которые там строятся, и 14 галер, которые также делаются там из-за удобства доставки различных сортов древесины, необходимой для изготовления кораблей». Цифры и типы сожженных судов францисканец взял из рассказа Ивана. О захвате и ограблении Синопа Яхьей сообщают также итальянский документ XVII века, письма Л. Фаброни 1646 г. и Д. Дзаббареллы 1657 г., причём в предпоследнем источнике упомянуто сожжение казаками синопского арсенала, а последний документ относит захват города к 1627 г.

Вместе с тем, как и в случае с Кафой, есть сомнения в реальности взятия Синопа в рассматриваемой экспедиции. По крайней мере, Т. Роу и Ф. де Сези молчат об этом предприятии. Пока известно, чтоз осенью 1625 г. запорожские чайки (утверждают, что их было 300) и 27 донских стругов совершили набег на Трабзон, Самсун и Синоп и что этот поход не имеет отношения к рассматриваемому. Он, однако, мог повлиять на рассказы о приключениях Яхьи. Впрочем, в конце концов нельзя полностью исключить и двукратное нападение казаков на один и тот же пункт в течение одной кампании, так что и здесь для устранения сомнений требуются новые источники. Далее Р. Левакович пишет:

«Находясь в том же порту (в Синопе. — В.К.), 16 августа, в день, который был очень благоприятным для султана (Яхьи. — В.К.), все войско вышло на берег, чтобы слушать службу в церкви, поскольку это был праздник Преображения, и султан с обычной охраной, которая была бдительна, дал возможность воинам поразвлечься в этот день и повеселиться».

Мы наблюдаем здесь резкое несоответствие последующим датам, приводимым тем же францисканцем: 8 августа флотилия выступила из Синопа, а затем 6 августа состоялось морское сражение. Получается сбой сразу целого ряда датировок, причем в одну «обратную» сторону.

В. Катуальди после даты 8 августа ставит знак вопроса, а относительно даты 16 августа делает следующее замечание:

«Автор считает… что это описка, поскольку эта дата не вяжется с двумя другими, которые упоминаются немного дальше; он (автор. — В.К.) думает, следовательно, что вместо 16 августа надо читать 16 июля».

Предложенное объяснение, однако, невозможно принять по той причине, что православные отмечают день Преображения 16 (6) августа, и Р. Левакович, придерживаясь григорианского календаря, датировал этот праздничный день совершенно верно. Но и дата морского сражения 6 августа (27 июля) вполне может соответствовать реалиям, как это будет показано ниже. Таким образом, ещё раз складывается впечатление о выдуманности обстоятельств, связанных с захватом Синопа.

Это впечатление ещё усиливается, когда Р. Левакович подробнейшим образом начинает рассказывать о том, что якобы последовало дальше. После праздничного обеда некоторые «самые осторожные» казачьи полковники, «будучи навеселе», завели с Яхьей разговор о дальнейшем ходе экспедиции, «потому что приближалось время отправиться на Константинополь». Они заверили «царевича» в своей верности, преданности, любви и желании следовать за ним, но предупредили, что в их многочисленном войске существует «великое различие настроений».

«Мы, — сказали они, — хорошо знаем, что хотя большая часть казаков, которые находятся здесь, имеет желание пролить кровь за православную веру и служа в[ашему] в[ысочеству], всё же имеются ещё и такие, которые больше думают о своих собственных интересах, чем о служении и усердии к христианской вере. Значит, чтобы не появилось никаких неприятностей и особенно когда будем штурмовать Константинополь, чтобы в то же самое время злонамеренные не стали грабить предместья и, захватив добычу, не убежали, уложив её в лодки и бросив дело и отряд, пусть в[аше] в[ысочество] велит собрать всех казаков, указав, в который час, а мы их предупредим, и попросит, чтобы сразу как только мы достигнем Босфора Фракийского и сойдем на берег, где вам понравится, они сожгли бы все лодки, чтобы кто-нибудь не подумал покинуть предпринятое дело».

«Султан (Яхья. — B.K.), — по Р. Леваковичу, — очень похвалил за эти предупреждения и приказал полковникам и капитанам лодок собрать все войско в поле, потому что ему надо изложить им много важных вопросов. Они сразу же собрались на Синопском поле, и султан вышел на средину и сказал громким голосом по-рутенски следующие слова».

Далее Р. Левакович приводит полный текст речи «царевича». Извинившись перед читателем за длинные цитаты, воспроизведем основные положения этой речи и мы.

«Господа полковники и славное войско, ещё свежо в памяти обещание, которое вы мне дали на Запорожье, и живёт в вашей груди ваше героическое решение; я уверен, что вы не нарушите обещания, более того, уверен, что вы будете мужественно сражаться и умрете (если потребуется) вместе со мной за веру христианскую православную; также совершенно не сомневаюсь в том, что мы с благословения и помощью божией одержим славно победу. Итак, поскольку подошло время, когда нам надо высадиться на Босфоре Фракийском, чтобы напасть на императорский город Константинополь и храбро драться, будучи смелы духом и непоколебимы намерением, и либо победить, либо умереть.

Раз мы приняли это твёрдое решение, я как главное орудие этого святого дела, видя впереди некоторые неприятности, которые могли бы возникнуть в войне и легко привести к нашему концу, хочу, чтобы мы по общему согласию избежали этого, чтобы мы, руководя этим очень героическим делом, могли заслужить у всемогущего Бога бессмертную славу, а в мировой истории оставили потомкам вечную память о себе. Будьте же последовательны, о уважаемые поборники своего слова, и ещё до того, как я вам объясню, чего я от вас желаю, подтвердите ещё раз клятву следовать за мной до самой смерти».

После этих слов все войско будто бы закричало: «Да, да, повелевай нами, о король Александр, приказывай всё, что хочешь, чтобы мы сделали, так как мы здесь для того, чтобы слушаться тебя». Яхья поблагодарил казаков и продолжал:

«Я хочу от этого славного войска и от каждого из вас, чтобы, когда наше войско высадится в Топхане (отсюда мы впервые узнаем место предполагавшейся высадки. — В.К.), вы сразу сожгли свои лодки, и это ради того, чтобы всем вместе сражаться и быть твердыми в намерении либо победить, либо отдать свою жизнь и чтобы ни у кого не было причины потерять мужество или покинуть дело и спастись бегством. Но поскольку с общего согласия мы намерены воевать за веру православную и [хотим], чтобы понравилось Богу выполнение наших желаний и использование наших сил против наших врагов, я вас уверяю, что когда турки увидят нашу твердую решимость, нашу сплоченность и упорство [в намерении] либо победить, либо умереть, многие из них побегут как женщины, а многие сочтут за величайшую милость сдаться».

Далее Яхья предложил в случае своей гибели в сражении избрать «вождём» М. Пилато и завершил речь следующим образом:

«Потом, если нашему Господу Богу будет угодно, чтобы мы, как я надеюсь, победили наших противников и взяли город Константинополь, не будет недостатка в лодках для тех, кто захочет вернуться на родину. Всё же я вас прошу до поры, не только ради завоевания, но также и ради защиты города, держаться меня, пока не объединятся с нами наши братья болгары, сербы, албанцы и все другие воинственные люди, последователи православной веры, и пока я им не дам возможность вооружиться, чтобы увеличить наше войско, защищающееся от азиатских армий, выступающих против нас. Ибо, если поступить по-другому, без сомнения, будет постыдно и с ущербом утрачено то, что было завоевано нами с такой славой и такой ценой».

«Не успел Яхия закончить речь этими словами, — говорит В. Катуальди, — как 80 000 сабель заблестели на солнце и были потрясены при одном могучем крике: «Бог тебе в помощь; да здравствует царь Александр!»» Так было получено единодушное согласие запорожцев на предложение Яхьи.

Эта речь самозванца и обстоятельства её произнесения вызывают немало подозрений в том, что она имеет литературное происхождение. В пользу этого говорит хотя бы совершенная полнота её воспроизведения при том, что вряд ли выступление Яхьи на Синопском поле кем-либо синхронно записывалось. Несколько удивляют казачьи полковники «навеселе», начавшие разговор с «царевичем» о судьбе экспедиции, поскольку и в Сечи, и на Дону категорически запрещалось брать в морские походы спиртные напитки и употреблять их во время походов, а полковники как раз должны были следить за выполнением этого правила и подавать пример походной трезвости.

Ещё больше удивляет, что именно казаки, а не особо заинтересованный «царевич», предложили сжечь суда. Это предложение выглядит вообще совершенно нелепой для казаков, участвовавших в морском походе, и предполагает такое необыкновенное казачье единство в стремлении посадить Яхью на престол, которое на самом деле в источниках не просматривается. Полное единодушие войска в восприятии идеи сжечь свои суда выглядит весьма странным при существовании отмеченного «великого различия настроений», а также «взрывного характера» многих казаков, который ранее привёл к запорожско-донскому столкновению. Странно, что казаки и особенно их руководители, которые обычно тщательно продумывали операцию, определяли места высадки десанта и т.п., теперь соглашались высадиться в любом месте Босфора, которое понравится Яхье. Наконец, возгласы типа «повелевай нами, о король» и обещания слепо повиноваться любым приказам «царевича» не кажутся характерными для вольнолюбивых, самолюбивых, самостоятельных и инициативных казаков.

Пожалуй, едва ли не единственное, во что можно поверить, читая речь Яхьи, так это то, что он обладал красноречием. Сама же речь, если она хотя бы очень приблизительно отражала действительно сказанное, может показывать, каким образом, с помощью каких словесных формул претендент «обрабатывал» казаков в Сечи, склоняя их на свою сторону.

«Восьмого дня того же месяца августа, — читаем у Р. Леваковича, — поднял (Яхья. — В.К.) паруса и направился вместе со всем флотом (из Синопа. — В.К.) по направлению к Босфору Фракийскому…»

В. Катуальди, считающий дату 8 августа (29 июля) ошибочной, об отплытии говорит следующим образом: «Спустя несколько дней, т.е. в самом начале августа 1625 года, Яхия со всем своим отрядом поплыл по направлению к Босфору. Великолепный Стамбул не выходил у него из головы, и уже ему снилось, что он вступает на престол своих предков». Исполнению мечты, однако, помешал османский флот.

В. Катуальди полагает, что появление казаков на Босфоре на этот раз «не могло быть неожиданным, так как со всею поспешностью отправленный из Малой Азии в Константинополь гонец нёс султану известие о том, что столице грозит большая опасность».

Итальянский автор так описывает настроения в Стамбуле: «Весть о том, быстро распространившаяся в городе, навела на всех неописуемое уныние, «в роде того (пишет современник этих событий, английский консул в Смирне Пол Рикоут), какое охватило бы Лондон при известии, что германцы вошли в реку Гаттам». Кто мог, бежал в Малую Азию и в другие места. Сам султан был в сильнейшем страхе, ибо народ, озлобленный против визирей за их бездействие, принимал против правителей, по меньшей мере, угрожающее положение. Взятие Трапезунда и резня, произведенная там над мужчинами и женщинами, над старым и малым, всё ещё волновала умы; было также известно, что в Азии бунтовщики всё больше и больше подымали голову и что янычары уже не были настроены так воинственно, как в первое время их существования, а, напротив, роптали на постоянные войны и на отсутствие безопасности в государстве».

«Страх, — по В. Катуальди, — с каждым мгновением увеличивался в такой степени, что даже некоторые визири из опасения потерять всё своё имущество в случае осады города казаками отправили все свои драгоценности, уложенные в сундуки, к представителям иностранных держав, как, напр., к Лустриери, тогдашнему интернунцию императора Фердинанда 11, в надежде, что в домах этих представителей будет безопаснее».

Возможно, что в эту яркую картину стамбульской паники 1625 г. добавлены краски предшествовавшего года, о чем может говорить следующее замечание Р. Леваковича, которое использовал В. Катуальди:

«Таков был страх жителей Константинополя в эти дни, что многие, даже сами министры оттоманского двора, относили сундуки с самыми ценными своими вещами в дом синьора Люстриера, резидента императора при турецком дворе, думая, что в его доме они должны были быть в безопасности, как это упомянутый синьор Люстриер неоднократно говорил и может ещё сказать, а это было в 1624 или 1625 году, и он ещё жив…»

Спутать события вообще было немудрено, поскольку ежегодно панические настроения охватывали тогда османскую столицу.

Мост Галата

Согласно Р. Леваковичу, турки были оповещены о движении казаков к Босфору и в связи с этим построили у входа в пролив две новые крепости, о чем подробнее пойдёт речь в следующей главе. У В. Катуальди читаем, что,

«с целью загородить казацкому отряду путь… вход в пролив был загорожен брёвнами и плотами, связанными между собой цепями. Но и это казалось недостаточным: из Арсенала вытащили ту большую цепь, при помощи которой… византийцы запирали Босфор».

Если приведенная информация верна, то мы имеем второй подряд случай применения знаменитой «византийские цепи» против казаков для защиты пролива и столицы.

Р. Левакович утверждает, что турецкий черноморский флот в составе 70 галер стоял «для охраны этого устья» (Босфора) в «порту Мидии». Речь идёт о Мидье, порте, находившемся на румелийском побережье, посередине между Сизеболы и устьем Босфорского пролива. В. Катуальди исправляет 70 галер на 60, приводя состав флота в соответствие с начальным сообщением Р. Леваковича же о выведении в Чёрное море в 1625 г. 60 галер в предчувствии приготовлений казаков. По Р. Леваковичу и В. Катуальди, флот получил приказ идти из Мидье навстречу флотилии Яхьи.

Английские, французские и турецкие источники по-другому рассказывают о черноморском крейсировании османского флота перед решающей встречей с казачьей флотилией. Командовал им лично первый адмирал империи Реджеб-паша, который, по замечанию С. Рудницкого, будучи побит в 1624 г. Шахин-Гиреем, в эту кампанию «сподвигся… на великую энергию».

Как сообщали «Известия о турецких делах», составленные посольством Т. Роу 12 июня, обеспокоенность казачье-крымским союзом и враждебными планами относительно Кафы заставила капудан-пашу стянуть к Стамбулу «все галеры Архипелага, которых было разных типов 60», и отдать им приказ выйти в Чёрное море «со всеми силами, которые может собрать этот город». Английское посольство, не слишком веря в результативность предстоявших действий, отмечало, что «всякое можно ожидать от его (капудан-паши. — В.К.) плана, и успех этого сомнителен».

М. Бодье исчисляет флот, направленный против казаков, в 55 галер и приводит подробности его выхода в море. Реджеб-паша с 43 галерами уже покинул стамбульский порт, чтобы присоединиться к 12 галерам, которые ещё раньше отправились в плавание, но «султан узнал, что двести лодок казаков находятся на Чёрном море, намереваясь подойти поближе к городу (Стамбулу. — В.К.)… и велел не выходить из Босфора». Капудан-паша, воспользовавшись случаем, построил в проливе новый форт, после чего «вышел на поиски казаков, которые опустошали берега этого моря. Он направил вперед на разведку двенадцать галер, за которыми следовал сам с теми сорока тремя, которые привёл…»

Согласно Мустафе Найме, Реджеб-паша был направлен на Чёрное море с эскадрой, составленной из 43 галер и галиотов. Последние представляли собой тоже галеры, но меньших размеров, с 19—25 парами вёсел, грот-мачтой и съемной фок-мачтой.

О действиях турецкого флота говорилось в сообщении Ф. де Сези, адресованном де ла Вий-о-Клеру 13 (3) июля:

«В течение прошедших дней казаки взяли несколько турецких лодок, спустившихся по Дунаю для усиления галер вел[икого] сеньора, но их (казаков. — В.К.) радость была недолгой — встретились с пашой моря (капудан-пашой. — В. К.) с 40 галерами, которые их разбили наголову, хотя у них было почти триста лодок».

По мнению В.М. Пудавова, добавляющего к известию посла, что на захваченных османских судах казаки «отняли несколько пленных литовцев», здесь действовала та самая запорожская флотилия, что ушла от берегов Анатолии после трабзонского столкновения с донскими казаками. Этому мнению, однако, противоречит хронология похода, и, надо полагать, у Ф. де Сези говорилось о другой флотилии. Т. Роу и Мустафа Найма почему-то молчат об этом успехе турок.

В английских посольских «Известиях из Константинополя» от 14 июля сообщалось, что «армада», вышедшая в Чёрное море, остановилась в Варне, где между янычарами с галер и джебеджи («оружейниками») местного гарнизона произошла ссора, перешедшая затем в кровавое столкновение. Оружейники разрушили качели, которыми забавлялись прибывшие солдаты, стреляли по янычарам из ружей и пушек, убили нескольких человек и т.д. Капудан-паша, пытаясь прекратить столкновение, велел обезглавить «двух виновнейших джебеджи», но лишь озлобил их товарищей и не успокоил янычар, которые покинули галеры. Что будут делать янычары, говорилось в «известиях», неизвестно, «но пока что армада оставлена без охраны солдат, под угрозой со стороны татар или казаков». Мятеж удалось подавить с определенными трудностями.

О том, что произошло дальше, рассказывают английские известия из Стамбула от 30 июля. Успокаивая мятежных янычар, капудан-паша «отправил Шакшаки-пашу подготовить флот из 180 фрегатов (фыркат. — В.К.) и, вооружив его, послать охранять реки вблизи Озю (Днепра. — В.К.), которыми казаки спускаются (в море. — В.К.). Шакшаки, прибыв к Озю и найдя все спокойным, в день байрама высадился на берег и во время обеда был неожиданно поражен казаками, и едва унес ноги, потеряв весь свой флот и многих из своих людей. Капитан-паша, получив сообщение об этом поражении, поспешил к Озю…»

Эскадра шла «вдоль западных берегов» — по Й. фон Хамме-ру, мимо Кильграда, Балчика, Мангалии, Карахирмена, Сулу и Аккермана. Порядок расположения этих пунктов, впрочем, нарушен: Балчик эскадра должна была пройти раньше Гюльграда (Кильграда).

Реджеб-паша около устья Днепра «следов врага» не нашёл, но, согласно Мустафе Найме, «там узнал от жителей, что триста казацких чаек вышли на новые грабежи, как гласила молва, к Требизонду и Синоду. Думая высмотреть их при возвращении, в течение полутора месяцев стерег устье помянутой реки…»

Й. фон Хаммер пишет о тех же событиях несколько по-другому. По его информации, в Кильбуруне, против Очакова, Реджеб-паша «услышал, что триста лодок казаков, которые видели вдоль берега, повернули в Трабезуну (Трабзону. — В.К.). Капудан-паша хотел двинуться с флотом вслед за последними, но жители Очакова просили, чтобы он не уходил, и ночью в нескольких милях от берега стали в море». Так стояли в продолжение шести недель «без особых происшествий».

«Надо думать, — замечает, касаясь этого сообщения, А.Л. Бертье-Делагард, — так всё и изложено в турецких источниках (которыми пользовался Й. фон Хаммер. — В.К.), хотя у Сенковского тоже турецкий источник (имеется в виду Мустафа Найма. — В.К.) излагает дело иначе и гораздо вероятнее; но не могу не удивиться, как могли наши историки во всем этом не заметить совершенно невероятного сплетения небылиц и молча проглотить всё это баснословие».

А.Л. Бертье-Делагард с иронией пишет, что «турецкий рассказчик», на сообщение которого опирался Й. фон Хаммер, «знает… такое, чего, казалось бы, никак не увидишь из Очакова, а именно, куда пошли чайки, — будто бы к Трапезунту».

По А.Л. Бертье-Делагарду, сомнительно утверждение о том, что «капудан-паша по просьбе жителей, ничем не объяснимой, простоял в бездействии шесть недель; и не только необъяснимо, но уже и просто невозможно, чтобы он всё это время простоял в открытом море; в осеннее время (согласно Й. фон Хаммеру, дело было осенью. — В.К.) никто этого не сможет сделать. Капудан-паша остался под Очаковом именно потому, что решил ждать возвращения Козаков, так как гоняться за ними было то же, что искать ветра в поле; так именно и рассказывает источник Сенковского».

Согласно английским известиям от 30 июля, Реджеб-паша вознамерился «идти по направлению к Кафе, но в эту ночь казаки спустились (по Днепру в море. — В.К.) со своими лодками большим выходом; паша Озю послал к нему, чтобы он быстро возвращался и поспешил к Константинополю… неприятель, воодушевленный своей недавней победой и не ожидая какой-либо другой силы, пошёл прямо к Босфору и решил атаковать имперский город или, по крайней мере, как они (казаки. — В.К.) похвалялись, сжечь Арсенал. По этому сообщению капитан-паша пустился в плавание…»

То же, в сущности, говорит и Мустафа Найма: после полуторамесячного «стереженья» днепровского устья Реджеб-паша, «наконец-то, руководимый заботой о том, чтобы смельчаки не ударили снова на цареградскую теснину (Босфор. — В.К.), не имеющую морской охраны, поплыл вдоль берегов к югу, не теряя земли из виду». Впереди был Карахарман.

Михаил 1 Комнин (Manuel I Comnenus)

Сделаем выводы:

1. В 1624 г. Войско Запорожское вступило в контакт с Яхьей («царевичем Александром»), который выдавал себя за сына султана Мехмеда III и тайной христианки-гречанки Елены, происходившей из рода Великих Комнинов. Воспитанный в православной вере, Яхья мечтал о воссоздании на месте Османской империи христианской державы и завоевании для себя константинопольского престола. Запорожские и донские казаки, привечавшие всех противников Турции, поддержали Яхью в его борьбе с османами и договорились с ним о совместном походе к Стамбулу после предварительного разгрома ряда мест в Анатолии.

2. В походе 1625 г., очень значительном по составу казачьих морских сил, был взят и разгромлен Трабзон; возможно, пострадали и некоторые другие пункты турецкого побережья. Взятие Трабзона, однако, сопровождалось большими казачьими потерями и запорожско-донским столкновением, после чего донская флотилия вернулась на родину.

3. Запорожская флотилия двинулась вдоль Малой Азии на запад для выполнения главной цели похода. Перед движением к Стамбулу запорожцы, как утверждает непроверенный источник, будто бы приняли решение сразу после босфорской высадки сжечь свои суда, чтобы укрепиться в решимости победить или умереть.

4. На Чёрное море была направлена крупная османская эскадра, возглавлявшаяся капудан-пашой. Она крейсировала по морю, ища встречи с казачьей флотилией.

Далее… Глава VIII. КАРАХАРМАНСКОЕ СРАЖЕНИЕ.  1.Датировка, место и участники.

Ссылки

 [338] По В.М. Пудавову, донская флотилия перед нападением на Трабзон, о чем будет сказано ниже, совершила жестокий набег на Гёзлев и его окрестности. Однако это произошло с другой донской флотилией в осеннем походе 1625 г.

[339] В. А. Брехуненко, ссылаясь, в частности, на расспросные речи А. Старого, пишет, что донцы скрыли от Москвы совместные с запорожцами действия в Малой Азии. Речь идет о сокрытии не всех этих действий, а того обстоятельства, что они осуществлялись вместе с сечевиками.

[340] Bourgs — местечками, городками. А.В. Висковатов перевел «с 250 городами». У М.С. Грушевского «250 городов и местечек». Конечно, это преувеличение.

[341] После непонятного Хринизунда [Chrinisonda] В. Катуальди поставил вопросительный знак. Д. Дзаббарелла ошибочно пишет, что события происходили в 1627 г.

[342] Archibuggiate. У В. Катуальди «мушкетный огонь».

[343] Д.И. Эварницкий предполагает, что к рассматриваемому походу относятся также показания о взятии Трабзона, данные запорожско-донским деятелем Алексеем Шафраном. А.Л. Бертье-Делагард считает, что А. Шафран участвовал в набеге 1625 г., но не в рассматриваемом нами. Однако поход А. Шафрана датируется 1626 г.

[344] И.В. Цинкайзен говорит, что казаки «сожгли дотла предместья этого города».

[345] У В. Катуальди: «была пробита широкая брешь».

[346] Буквально, но с цифровой ошибкой сказано так: «163 года тому назад, то есть в 1441 году». В. Катуальди внес поправку, однако ошибку не устранил: «сто шестьдесят четыре года перед тем (1441 г.)». Трапезунд стал турецким в 1461 г.

[347] Попутно заметим неточность в утверждении Ю.П. Тушина, что казаки, понеся значительные потери, будто бы «вынуждены были отказаться от штурма цитадели». Как мы видели, они ее штурмовали.

[348] В.А. Брехуненко говорит, что приступ к Трабзону окончился неудачей.

[349] Первые потому, что, согласно сообщению А. Старого, во второй раз в море вышли 27 стругов с 1300 казаками на борту.

[350] Ю.П. Тушин пишет, что казаки «овладели одной из Каланчинских башен», но знаменитых впоследствии двух Каланчинских башен тогда еще не существовало: была одна башня.

[351] Ранее у Р. Леваковича сказано: «Оставив разоренным родной город, отплыл в Кафу…»

[352] С. Рудницкий, отталкиваясь от замечания И.В. Цинкайзена об ожидавшемся намерении казаков ударить по Кафе, «догадывается», что поход 1625 г. «совершен в согласии с Шагин Гераем (Шахин-Гиреем. — В.К.), а может быть, и в его интересах, чтобы занять турецкий флот. Может, это была диверсия к выгоде Шатана, которая и достигла своей цели — в этом году ничего не предпринято с турецкой стороны против Шагин Герая». См. замечание И.В. Цинкайзена: 632, ч. 4, с. 496. Конечно, речь должна идти не о походе казаков только в интересах Крыма, а, возможно, о сочетании интересов. Еще скажем, что у некоторых авторов заметна тенденция к преувеличению влияния Шахин-Гирея на крупные решения Запорожской Сечи. Б. Барановский, например, ошибочно полагает, что и казачья морская экспедиция 1624 г., возможно, «была организована предусмотрительным калгой, который таким способом хотел обезопасить себя перед турками».

[353] В.А. Брехуненко ошибочно разделяет осенний поход на две экспедиции и одну из них относит к весне.

[354] В русском переводе части текста В. Катуальди уже без оговорок сказано: «16-го июля 1625 года, в день Преображения, казаки сошли на берег для слушания обедни…».

[355] В русском переводе: «полковникам и есаулам».

[356] В русском переводе: «… увеличение ими нашего войска даст нам возможность защититься от турецкой милиции, которая, даже если мы и победим, не преминет придти из Азии на помощь к своим».

[357] Пьянство в походах разинцев и прочих — не образец, потому что то были «разбойные», а не войсковые походы.

[358] Гаттам, отсутствующий на картах Южной Англии, и германцы, которые могли угрожать Лондону в XVII в., оставались загадкой, пока Е.К. Блохин не высказал нам предположение, что речь может идти о Чэтэме, а «Г» в русском переводе появилось из-за неверного прочтения английского «Ch», воспринятого как «X» («Г»). И действительно, обращение к итальянскому тексту В. Катуальди все расставило на свои места, фигурирующие там Chattam и tedeschi [579, с. 139] переводчик передал как Гаттам и германцы, не обратив внимания на ту же фразу П. Рикоута в английском оригинале, приведенную в примечаниях, где значатся Chatham и Dutch. Гавань (залив) Чэтэм располагается южнее устья Темзы, а в городе Чэтэме с 1588 г. размещался крупнейший морской арсенал королевства. Dutch имеет значение «нидерландцы, голландцы», а также историческое «немецкий (немецкий язык)», и при переводе неудачно выбраны «германцы». В 1667 г. знаменитый голландский адмирал Михиел Андриансзон де Рюйтер вошел в Чэтэм и разрушил несколько его портовых сооружений. Именно это событие имел в виду П. Рикоут, что подтверждается содержанием и временем издания его сочинения, из которого взята рассматриваемая фраза. Оно посвящено истории Турции 1620—1670-х гг. и опубликовано в Лондоне в 1687 г.

[359] У Р. Леваковича — Люстриер (Lustrier).

[360] Midia. В русском переводе текста из В. Катуальди: «мидийский порт».

[361] Н.И. Костомаров почему-то именует его Реджид-пашой, а Д.И. Эварницкий Редшид-пашой.

[362] П.А. Кулиш ошибается, говоря, что Реджеб-паша имел в своем распоряжении «43 галеры с мелкими галеонами, или, как их называли казаки, ушкалами». Галеон был парусным кораблем, распространенным в Англии, Испании и Франции и имевшимся также у турок, а ушкол (ушкал, ушкул) — легким одномачтовым парусно-гребным судном, которое турки использовали для охраны торговых караванов и перевозки грузов.

[363] М.С. Грушевский упоминает по рукописи «письмо каймакана Махмет-Джурджи», согласно которому у казаков было 205 запорожских и донских чаек, а под Синопом погибло свыше 1 тыс. казаков. Далее сказано: «Затем встретились (казаки. — В.К.) с дунайскими чайками (шайками. — В.К.), захватившими семь лодок и старшину, — отослали их к царю». По М.С. Грушевскому, каймакам имел в виду Карахарманское сражение. Но не идет ли здесь речь о том сражении, о котором писал Ф. де Сези? Ю.А. Мыцык, говоря, кажется, об этом же письме, относит упомянутые в нем события к 1626 г.

[364] Й. фон Хаммер пишет, что «заволновались в Варне янычары и дже-беджи, которые были посажены на сорок три галеры», но «известия» не упоминают посадку джебеджи на корабли. Последний же источник говорит о поступлении сведений, согласно которым в столкновении погибло с обеих сторон около 1 тыс. человек, что оказалось неверным слухом.

[365] Гюльград — это турецко-болгарское название мыса Калиакры на северо-восток от Варны. 3. Абрахамович определяет Балчик в 50 км к югу от Варны, тогда как надо было сказать: к северу.

[366] Н.И. Костомаров утверждает, что «начальник турецких морских сил… плавал вдоль европейского берега, поджидая Козаков, в чаянии, что они опять направятся к Босфору». Если бы адмирал ждал их из Днепра, то надо было сторожить устье реки, а не плавать вдоль берегов Румелии, а если казаки ожидались к Босфору со стороны Трабзона, то упомянутое крейсирование вовсе становится бессмысленным.

[367] Эйялет Озю называли также Очаковским и Силистрийским.

[368] Согласно И.В. Цинкайзену, поскольку казаки после Трабзона намеревались нанести удар по Кафе, Реджеб-паша, после того как увеличил свой флот до 60 парусов, должен был также отправиться туда, однако восстание янычар на кораблях и слухи, что казаки, которых он думал найти в Кафе, приблизились от Очакова, чтобы напасть на Стамбул и поджечь Арсенал, задержали адмирала, и он повернул обратно. У С. Рудницкого, следующего за И.В. Цинкайзеном, говорится: «Он (капудан-паша. — В.К.) стянул 60 кораблей к Стамбулу и хотел плыть в Крым, но взбунтовались янычары да пришла весть, что казаки уже стоят под Очаковом и Варною и хотят в его отсутствие напасть на саму столицу. Капудан свернул с дороги…»

 

Карахарманское сражение. Датировка, место и участники.
«Царевич» и его замыслы

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован.Необходимы поля отмечены *

*