Четверг , 14 Декабрь 2017
Домой / Язык – душа народа / Корни древнерусской культуры

Корни древнерусской культуры

К истокам Руси. Народ и язык. Новгород Великий. Академик Трубачёв Олег Николаевич.

Как всё новое, христианство приживалось с трудом. И хотя киевский митрополит Иларион лет семьдесят спустя после крещения Руси повествует об этом событии как о триумфе, действительность была и суровее, и сложнее. В Новгороде, обращенном в новую веру через некоторое время после Киева и из Киева, разыгрались настоящие уличные бои (Введение христианства на Руси. М., 1987. С. 113 – 114).

Как и во всех новообращенных странах, в Древней Руси сначала крестилась правящая верхушка – князь и его приближенные, которые, естественно, были жителями городов, точнее – города Киева. Затем последовали рядовые горожане. Язычество отступило при этом в села и на окраины. Поначалу некрещеных, видимо, никак не называли (ещё не успели назвать), позднее их стали называть словами языческий, поганый, но всё же охотнее относя эти «нехорошие» обозначения к иноплеменникам, не христианам и врагам Руси, а не к своему народу. Свой народ уже считался весь христианским, что на деле было далеко не так, иначе откуда бы взяться волхвам, то есть языческим жрецам, которые не только существовали, но и сумели взбунтовать простой народ, и это – уже после митрополита Илариона. А слова языческий и поганый говорят сами за себя: языческий сначала значило «народный» (ведь язык – это также и «народ»), а поганый произошло из латинского paganus, что значило «окружной» (ср. «непрестижный» смысл наших современных слов уездный, особенно – районный), но уже в самом латинском языке paganus стало применяться для обозначения не христиан, язычников.

Так, прежнюю веру отцов, выраставшую как бы из земли, вечную и ниоткуда не пришедшую, «свою», сменила книжная вера, христианство, не сразу укоренившаяся даже в городах, а в села, остававшиеся дольше языческими, новая вера пришла ещё позже. Но в языке постепенно обесцениваются все более или менее оценочные слова; когда масса простого народа стала официально христианской, само обозначение христианина тоже оказалось «сосланным в село», словно вслед за язычниками первых времён, потому что в своей народной форме – крестьянин – слово стало названием рядового земледельца. Случай этот довольно оригинальный, так как из всех языков народов, охваченных христианизацией, как будто только в русском обозначение христианина превратилось в обозначение землепашца, потеснив исконное славянское селянин, а в украинском и белорусском крестьянин по-прежнему называется древним словом селянин. Что-то отдаленно напоминающее историю русского слова крестьянин произошло с аналогичным исходным обозначением во французском языке (cretin – «слабоумный человек», «кретин», «идиот», в сущности – народная форма от латинского christianus -«христианин»), и, само собой, там существует книжное слово того же происхождения chretien, что означает «христианин».


У гонимого язычества путь был один – сначала на окраины Руси, потом – в уголки людских душ, в подсознание, чтобы там остаться, видимо, навсегда, как бы мы ни называли это – суеверием, пережитками или пережитками пережитков, как бы мы ни игнорировали все эти виды двоеверия. Не считаться с ним – напрасное занятие, ибо в двоеверии открывается своего рода отрицательная преемственность, то есть единство культуры. Конечно, говоря о единстве русской культуры, мы подразумеваем более высокое содержание и более фундаментальную преемственность, имея в виду при этом не только (и даже не столько) успехи дохристианской Руси на политическом поприще и её известность в других землях, чем по праву гордился Илларион Киевский, поминая в «Слове о Законе и Благодати» «старого Игоря» и «славного Святослава»: «Не в худе бо и неведоме земли владычьствоваша, но в Руське, яже ведома и слышима есть, всеми четырьми конци земли». Мы говорим о неразрывности культуры в понимании Джона Бернала («Наука в истории общества»), а именно: «Древняя культура влияет на современную через посредство неразрывной цепи традиций, лишь последняя часть которой является письменной традицией».

Змеевик князя Владимира Мономаха.

Таким образом, устремив вначале свои мысли к «тысячелетию русской культуры», мы отнюдь не хотели этим сказать, что русской культуре исполняется 1000 лет и – ни одним годом больше: это попросту невозможно. Историю русской культуры нельзя начинать с крещения Руси, как и выводить её из Византии. Это можно делать, лишь не видя, или не желая видеть (?) её собственных корней.

Отводя сразу упрек в голословности и одновременно выражаясь по необходимости кратко, я скажу о том, что понимаю под собственными корнями русской культуры: выработанную всем предшествующим славянским и индоевропейским языковым и общекультурным развитием систему достаточно высоких религиозных и этических понятий, выраженную в соответствующей исконной терминологии. Наугад взятая фраза из церковного богослужебного обряда – «створим требу господеви и богови нашему» – вся состоит из ещё языческих терминов, по своему происхождению, как в общем верно сказано у известного нашего исследователя славянского и русского язычества Б.А. Рыбакова (Язычество Древней Руси. М., 1987. С. 227). Не на месте пустом и диком был выстроен величественный христианский храм.

Новая вера не только искореняла и истребляла все нехристианское, она умела проявлять гибкость, искать и быстро находить, на что опереться в старом сознании, в старом языке народа. Очень мудро был не отменен, но бережно использован прежний религиозный лексикон. Я думаю, что этот опыт древней христианизации вообще заслуживает изучения как удачный сам по себе, в противоположность всякого рода начинаниям более новых времён, которые как будто старались отличиться прежде всего переименованиями и введением новой терминологии, что всегда только отвлекает внимание от изменений по существу. Мне, конечно, могут возразить, что новая книжная вера принесла с собой лавину новой греческой церковной терминологии, и всё же это не самые частотные слова.

Составители древнерусского словаря XI – XIV веков подсчитали, что в древнейших русских более или менее светских (не богослужебных!) текстах не менее 10 000 раз употребляется слово бог (по данным Картотеки «Словаря древнерусского языка XI – XIV вв.»), а слово бог было дохристианского, глубоко языческого происхождения.
Даже без специальных подсчётов, думаю, позволителен вывод о ядерном, базовом и наиболее частотном употреблении терминов, взятых христианством у старого, дохристианского культа: святой, вера, бог, рай, дух, душа, грех, закон и некоторых других. Например, слово бог оформилось как религиозное, вероятно, под иранским влиянием ещё в скифскую эпоху, то есть по меньшей мере за тысячу с лишним лет до крещения Руси. Отныне то, что веками и даже тысячелетиями служило старой вере, стало служить новой вере во Христа, в искупление и загробное блаженство.

Некоторые старые и тоже дохристианские термины, правда, при этом наполнялись – и даже «переполнялись» – новыми смыслами, причём по-разному в разных областях христианизированного славянства. Таково слово Закон с его, видимо, первоначальной семантикой «установления, регламентации поведения, обязательств», главным образом между людьми. Неудивительно, что старый смысл его был дополнен новым: «установление от бога», особенно – в ветхозаветном употреблении, сравните у много поминаемого ныне митрополита киевского Иллариона, который противопоставлял Ветхий закон и Евангельскую благодать. У поляков слово подвергнуто дальнейшему приспособлению: Stary Zakon – Ветхий Завет, Nowy Zakon – Новый Завет. Западное христианство посылало все новые импульсы, которые частью так и остались у западных славян, а к нам почти не дошли: например, польское zakon в значении -«орден (монашеский)», Zakon Krzyzacki -«орден крестоносцев». На Руси и вообще в православии никаких орденов, как мы знаем, и в помине не было! На западных рубежах Украины ещё можно встретить диалектное, гуцульское слово закш, обозначающее причастие. Но все это – новшества, а наше слово закон и сейчас ещё хранит своё более древнее значение.

Свержение Перуна христианами

Изображать, что смена религий прошла мягко и безболезненно, нет причин. Старые боги сами не уходили, их свергали, били, топили, о чем имеются исторические свидетельства. Трогательно, однако, что при всей резкости, революционности смены язычества христианством на Руси, как и во всем славянском мире, сопровождавшейся разорением прежних святынь, идею святости и само слово святой уходящее язычество передало христианству. Прежняя вера только потом была изобличена как суеверие, то есть «напрасноверие», «тщетная вера», и древние наши предки-язычники сами себя и свою веру, разумеется, не называли язычниками, язычеством, суеверием, поганством. Все обличительное именословие родилось в борьбе, а раньше это, видимо, никак не называлось, но было сродни мудрости, вещему духу, доброму смыслу.

Выходит, единство славянства было и ушло вместе с единоверием, древней верой – обожествлением всех сил природы, а победившее христианство оказалось ввергнуто в изнурительную и бесконечную борьбу с двоеверием, так никогда и не закончившуюся, поскольку никому не дано до конца изжить языческих леших из наших лесов, а домовых – из наших домов. Но раскол прежнего единства высвечивает тонкие и вместе с тем прочные нити, которые продолжают связывать воедино всю русскую культуру.
Так, нельзя пройти мимо того курьезного факта, что новая христианская вера, уготовившая рай только для собственных праведников-христиан и, наоборот, ад – для упорствующих язычников, сама переняла слово рай у язычников-нехристиан. Дело в том, что в отличие от европейских народов германского и латинского корня славяне не заимствовали греческое название рая — парадиз — παpάδεiσoς! Зато – как бы для компенсации – слово и понятие «ад» пришло к нам вместе с христианством из Греции (пекло – тоже пришлое, не народное у нас название ада с его кипящей смолой). Нельзя отрицать наличие мрачных сторон в мировоззрении и практике язычества, особенно если взять жертвоприношения, в древности – даже человеческие. Но у славян идея ада, как искупления, отсутствовала, её принесло христианство. В другом месте я более подробно пишу о том, что рай у наших древних предков-славян знаменовал расплывчатое широкое понятие загробного мира вообще, отделенного от мира живых водной преградой. Христианство, конечно, провело здесь строгую концептуализацию рая-вознаграждения и ада – воздаяния за грехи.
Неописуемо интересен культурно-типологически тот факт, что у большинства не славянских народов Европы все было в принципе наоборот. То ли по причине большей мрачности местных языческих культов, а о древних германцах это точно можно утверждать, то ли в силу других специфических обстоятельств народным, дохристианским оказалось там как раз название ада – как первоначального обозначения нижнего, подземного, потаенного мира (лат. infernum и его продолжения во всех романских, немецкое Holle, английское hell), а понятие и название рая в Западной Европе было заимствовано с приходом христианства из греческого. Во многом родственная славянам Литва тоже пошла, скорее, по «западноевропейской» модели христианства: своим, исконным там тоже оказалось понятие и название ада – литовское — prdgaras – «жерло», «пасть«, а чужим – название рая, литовское rojus -«рай» – из славянского.


После сказанного, может быть, станет яснее тот многим известный и сердцем понятный феномен большей светлости и даже веселости нашего православного христианства и русской православной христианской архитектуры в сравнении, скажем, с католичеством Западной Европы и его храмами. Как нам это теперь подсказывает язык, причина этого феномена может корениться в том, что духовной культуре древних славян была чужда мрачная идея посмертного возмездия.
Нередко даже в тех случаях, когда христианство привносило совершенно новое религиозное понятие, оно обращалось к существующему древнему лексическому и идейному фонду славян. Так, идея и образ душевного спасения и бога как душевного спасителя, очевидно, неизвестные дохристианскому, языческому мировоззрению, получили выражение в первоначально пастушеской, скотоводческой лексике древних славян: спасти (съпа-сти) – это ведь, в сущности, «пасти (домашний скот)», то есть первоначально «охранять и кормить», сюда же спаситель (съпасителъ), в христианской письменности – об Иисусе Христе, также спас (съпасъ). Так передавалось при переводах гнездо греческого «сосо» — σώσω -«спасать», сотерос — σωτήρας -«спаситель», древнее исходное значение которых – «крепкий, здоровый телом», как и у латинского — salvator — «спаситель» , откуда названия Христа-спасителя в романских языках. Но уже в близких западнославянских языках Христос-спаситель носит название совсем иной природы – не из пастушеской терминологии, а из абстрактной лексики: польское Zbawiciel — «избавитель», напоминает уже немецкое название спасителя – Erloser, тоже буквально «избавитель», «освободитель».
Давно было замечено, что, хотя «официальное» крещение Русь получила из Греции, Византии, ряд важных христианских слов и понятий пришло на Русь, вероятно, значительно раньше и притом – не непосредственно из Византии, а совершенно иными путями, с Запада. Именно оттуда через германское посредство получили мы слово церковь, распространившееся и в других славянских языках. Этимологически близкое название церкви живёт во всех германских языках, в то время как латынь и большая часть романских предпочли другое греческое название для церкви: ecclesia — «созванное собрание (христиан)». И, как это ни странно на первый взгляд, крещенная Византией Русь употребляла для понятий «крестить», «крещение» совсем не греческие слова, но вместе со всеми остальными славянами наши предки называли этот обряд словом, очень давно пришедшим с Запада, из области немецкого языка. Заимствованное оттуда, наше крестить, как и крест, восходит к германской, немецкой форме имени Христа. В греческом имеется совершенно другое слово со значением «крестить» – Βάπτιση –  «погружать», «омачивать», «окрашивать»; из него произошло и латинское baptizare -«крестить», распространившееся в романском мире, но странным образом совершенно неизвестное славянам. Эти немногие, но важные примеры показывают значительность и древность западных культурных импульсов, формировавших самое знакомство всех славян с христианством и навсегда положивших свою печать на славянское христианство. И всё же ни их, ни им подобных влияний на Древнюю Русь со стороны западных славян (см. о них: Никольский Н.К. «Повесть временных лет» как источник для истории начального периода русской письменности и культуры… Л., 1930) не стоит преувеличивать. Знакомство с христианством дошло до Руси с Запада, но крещение пришло на Русь с Юга.
Став внутри русским явлением, крещение пошло дальше этим главным путем древнерусской культуры и цивилизации – от Киева к Новгороду (см.: Введение христианства на Руси. М., 1987).
Если развивать эту мысль о магистральном пути русской культуры, то необходимо добавить, что и летописание подобно христианству пришло в Новгород не с Запада, а с Юга, из Киева (Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977). Непонятно поэтому, как могут до недавнего времени появляться высказывания вроде того, что мы решительно ничего не знаем о христианизации Новгорода… (Исаченко А.В. Если бы в конце XV века Новгород одержал победу над Москвой. С. 51, примеч. 3).
Итак, мы снова в Новгороде, после того как был проделан немалый мысленный путь вспять к истокам русской и славянской культурной истории, письменной и христианской культуры в её европейских связях. Позволительно, как путнику в конце пути, оглянуться на пройденное-передуманное, проверить, не упущено ли что из главного и даже не обязательно только главного. Бывают мысли-приложения и факты-приложения, способные в общей картине раствориться незаметно, а взятые порознь – привлечь особое внимание, как потом выясняется, вполне заслуженное. Укажем и мы два таких совершенно различных факта, или эпизода.

Далее… Народные традиции славянской культуры вошли в христианство

Народные традиции славянской культуры вошли в христианство
Раскол христианской церкви и славянства

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован.Необходимы поля отмечены *

*