Вторник , 21 Сентябрь 2021
Домой / Новое время в истории / Военные действия 1622—1623 гг.

Военные действия 1622—1623 гг.

Владимир Николаевич Королёв.
«Босфорская война».

Глава IV. РАСШИРЕНИЕ БОСФОРСКОЙ ВОЙНЫ.
2. Военные действия 1622—1623 гг.

Завершение Хотинской войны (польско-турецкая война 1620–1621 гг. ) никоим образом не остановило казачьи действия на Чёрном море. Султан Мурад IV в 1630 г. писал польскому королю, что со времени Хотинского похода морские набеги казаков повторялись беспрерывно. Об этом свидетельствовали события первого же «послевоенного» года.

К осуществлению крупных военных операций против Турции, казаки приступили с апреля 1622 года. Согласно архивным разысканиям В.М. Пудавова, донская флотилия, действовавшая затем на Босфоре, вышла из Монастырского городка за две недели до Пасхи. Поскольку в том году «светлое воскресенье» приходилось на 21 апреля, выход казаков в море можно датировать около 7 апреля 1622 года.

Другие данные, однако, относят начало казачьего похода, по-видимому, на первые числа мая. Воронежский казак Григорий Титов рассказывал, что «как он был на Дону, и при нём… пошли (казаки. — В.К.) на море перед Николиным днём», т.е. перед 9 мая. По расспросным речам в Москве царицынского стрельца Алексея Васильева, бывшего на Дону после Пасхи, «о Николине дни», экспедиция началась до его приезда, т.е. также перед 9 мая. Есть и ещё одна дата начала похода, но, похоже, ошибочная: в полученной в Москве 23 августа 1622 г. отписке Ивана Кондырева, российского посла, направленного в Стамбул, говорится, что казаки отправились на море после Николина дня. С учётом развития событий у Босфора в 1622 г. приходится полагать, что речь идёт о разных выходах. «Майскую» флотилию казаков возглавлял запорожец атаман Шило.

Сведения о численности майской экспедиции 1622 года расходятся между собой. А. Васильев утверждал, что в составе флотилии было 1500 донцов и 300 запорожцев, всего 1800 человек. Шедший по Дону И. Кондырев узнал, что на море отправились «казаков и черкас человек с тысячю и болши», но что после нападения на Трабзон и другие населенные пункты Анатолии из этой экспедиции в Войско Донское вернулись с добычей запорожцы «человек з двести и болши». Атаман Клецкого городка Торовой Иванов сказал послу, что когда он, атаман, «был на низу в нижних в казачьих юртех… пришли с моря запорожских черкас человек с триста».

В.Д. Сухорукое полагает, что в майском походе 1622 года было 1000 донцов и 300 запорожцев и что вернулись 200 запорожцев; следовательно, вначале набега насчитывалось 1300 человек, а затем на море осталось 1100 участников. Цифры, близкие к этой, фигурируют далее у того же посла и в расспросных речах воронежского атамана Лариона Чернышева и Михайловского казака Козьмы Ильина. В цитированной выше отписке И. Кондырева сказано: «А ныне… донских казаков на море, что пошли с весны… 1000 человек». В речах же Л. Чернышева и К. Ильина 1622 г. передается известие, слышанное ими в Войске от приезжавшего «мировщика», азовского татарина Мустафы Картавого, что «ходило… на море казаков под Царьград 40 стругов, а в них 1150 человек».

Как увидим, по окончании всего похода на Дон вернутся 25 стругов с более чем 700 казаками, а потери исчислялись цифрой свыше 400 человек, и, значит, флотилия насчитывала всего более 1100 казаков, что полностью совпадает с цифрой Л. Чернышева и К. Ильина. Правда, экипажи 40 стругов в этой экспедиции оказываются небольшими для казачьих черноморских походов, а именно 1150 : 40 = 28,7 человека. При численности походного войска в 1800 человек получалась бы более приемлемая, хотя также не слишком высокая цифра — 45 казаков на судно, но вернувшиеся суда насчитывали каждое свыше 28, а потерянные — около 27 человек, так что получается, что изначальная цифра — средний экипаж струга около 29 человек — верна. Это подтверждается и сообщением А. Васильева о том, что донцы и запорожцы «в том походе позамешкались, и к ним… навстречу для обереганья ходили черкасы ж в пяти стругах, а в струге во всяком человек по 30».

Не все обстоятельства майского похода 1622 г. известны и ясны, и, в частности, непонятно, почему царская грамота на Дон от 10 марта 1623 г. говорит, что, как великому государю «ведомо… учинилось», под Трабзон ходили «атаманов… и казаков пятьсот человек в тритцати стругех, де с ними ж ходили семдесят человек запорожских черкас». Во флотилии из 570 человек должно было приходиться по 19 казаков на одно судно, что кажется приемлемым для ближних походов по Азовскому морю, но совершенно недостаточным для трабзонского набега. По-видимому, цифра 570 ошибочна, хотя в принципе, поскольку в грамоте упоминаются не 40, а 30 стругов, можно было бы высказать предположение, что большая флотилия разделилась, и к Трабзону почему-то пошли полупустые суда, тогда как прочие оказались с усиленными экипажами, что, впрочем, маловероятно.

Есть неясности и с морской активностью Войска Запорожского в 1622 г. Первый сенатор короны князь Ежи Збараский в письме из Кракова от 8 мая (28 апреля) 1622 г. извещал короля: «Кажется, немало их (запорожцев. — В.К.) прокралось к донцам и ушло с ними на море — значит, турки сейчас будут сердиться». Сенатор советовал направить послание великому везиру, где сообщить, что казаки, отправившиеся в море, — это донцы, которых выслала Москва для нанесения вреда Польше в её отношениях с Турцией, и посоветовать туркам не верить, если их будут уверять, что это запорожцы. Такое предупреждение было отправлено, о чём польский посол, брат первого сенатора К. Збараский напоминал в 1623 г. великому везиру Мере Хюсейн-паше: «Ведь давали вам знать ещё год назад, что с Дона к вам идут несколько челнов. Почему же ваши друзья (татары. — В.К.) не остановили их?»

«Обещаниями и деньгами, — пишет о 1622 г. М.С. Грушевский, — удалось сдержать козачество (запорожское. — В.К.) в этот критический момент от морских походов… Только небольшая партия на пяти чайках прокралась в море, вместе с донцами, вероятно, и за ними вдогонку посылали на Дон, чтобы их вернули назад».

Историк при этом ссылается на письмо от 3 мая (23 апреля) и отмечает, что в письме Е. Збараского, датированном 8 мая (28 апреля), о сем же сказано: в мае ходили в море пять казацких чаек и захватили турецкий корабль. Видимо, это те пять черкасских стругов, которые фигурировали ранее.

Но, возможно, запорожцы не ограничились упомянутым участием. 6 мая (26 апреля) шляхтич Кшиштоф Бокжицкий писал из Умани брацлавскому хорунжему Стефану Хмелецкому, что все казаки вышли из Запорожья для морского похода и даже послали на Дон за челнами.

«По всей вероятности, — предполагает Ю.А. Мыцык, — запорожцы посылали на Дон не только за челнами, но и для согласования своих действий с донцами. Как известно, в мае — июне 1622 г. оба казацких Войска совершили совместный поход к южному берегу Крыма и к черноморскому побережью Турции на пространстве от Трапезунда до Стамбула».

Не исключено, что запорожцы, помимо 300 человек флотилии Шила, предпринимали и какие-то отдельные действия, однако на этот раз несомненно, донцы играли главную роль в морской кампании.

Источники отмечают двойной приход казаков в Прибосфорский район в 1622 г. Первое их появление там относится к апрелю.

«Великий везир, — доносил посол Ф. де Сези королю Франции 1 мая (21 апреля 1622 г.), — был более занят, чем он желал: рыжие и казаки (т.е. донцы и запорожцы. — В.К.) пришли поблизости отсюда на Чёрном море, взяли несколько судов, что привело великого сеньора в такую ярость, что он угрожал ему (великому везиру. — В.К.) отрубить голову и великому казначею, которого они называют тефтедар (правильно: дефтердар. — В.К.), если на другой же день они не отправят галеры на Чёрное море».

Вероятнее всего, об этом набеге писал из Стамбула коронному подчашему и польному гетману Станиславу Любомирскому польский гонец Станислав Сулишовский. В османской столице, говорилось в его письме:

«стало известно, что выйдя в море, казаки разбили несколько кораблей и разорили некоторые прибрежные селения. В результате везир, вызвав меня к себе три дня назад, перед смертью своей и султана, резко говорил со мной, подчёркивая, какие оскорбления нанесены султану тем, что мой государь, договорившись о мире (перемирии 1621 г. — В.К.), до сих пор ни в чём не следует хотинским постановлениям: очень долго нет вестей о после (приезд польского посла для переговоров о мире задерживался Речью Посполитой. — В.К.), казаки по приказу его королевского величества по-прежнему воюют на море».

«Если бы, — отвечал С. Сулишовский, — он (король. — В.К.) не хотел мира с вами, уже сейчас было бы полно в вашей земле войск моего государя. Если бы казаки выходили в море по приказу моего государя, большими были бы их численность и нанесённый вам ущерб». По словам гонца, везира Дилавер-пашу «этот ответ несколько успокоил».

Письмо официально датировано 28 (18) мая 1622 г., и «три дня назад» — это 25 (15) мая. Но С. Сулишовский говорил с великим везиром Дилавер-пашой, который, как и султан Осман II, погиб в результате государственного переворота — везир Дилавер-паша был изрублен толпой 19 (9) мая, а султан Осман II предан смерти 20 (10) мая. Следовательно, приведенный разговор произошел до 19 (9) числа, что хронологически приближает его к письму французского посла.

По словам В.Д. Сухорукова, в эту кампанию донцы «на легких стругах плавали по водам Азовского и Чёрного морей, внезапно нападали на корабли и каторги турецкие, теснили азовцев, жгли и опустошали селения крымские и турецкие: селения Балыклейское (Балаклава. — В.К.), Кафа, Трапезонт и другие приморские места были свидетелями отважности и мужества казаков».

К русскому послу в Крыму Андрею Усову 20 июня 1622 г. приехал Ибрахим-паша и по поручению крымского хана Джанибек-Гирея II говорил «с великим гневом», что царь пишет хану о братской дружбе и любви, а «донских… казаков посылает морем крымских улусов воевать, тому… два дни под Кафою донские казаки взяли два корабля, а ныне… пришли в Булыклы (Балаклаву. — В.К.) и многую… крымским людем шкоту поделали, людей в полон поймали». В.М. Пудавов отмечает, что дело не ограничилось Балаклавой, поскольку донцы «даже врывались в глубь Крыма и разорили деревню в 15 милях от Багчесарая» (Бахчисарая), и что за эти столь чувствительные для крымцев набеги хан через своих сановников неоднократно упрекал русских послов. Калга-султан (второй соправитель ханства) Девлет-Гирей говорил им, что к нему «приходят всякие люди с плачем», жалуясь на казачьи разорения. А «хан и калга в это же время посылали грамоты к царю с объяснением разорений от донцов и настаивали, чтоб велел «укротить их саблею«».

С небольшим разрывом по времени от крымских действий флотилия ударила на Трабзон. Уже 2 июля 1622 г. клецкий атаман Т. Иванов знал и говорил московскому посольству о взятии и разорении казаками города Трабзона и других приморских селений на царьградской стороне и о возвращении на Дон из похода отряда запорожцев. По словам Г. Титова, они вернулись «в петровы… говейна» (Петров пост заканчивался 29 июня) и «добыч всякой, золота и серебра и платья привезли с собою много». Оказалось, что после погрома Трабзона и иных «многих мест», по отходе в море, запорожцев и донцов разнесло погодой «врознь», и первые отправились на Дон, а вторые «остались на море со многою добычею».

Нападение на Трабзон, но взятие не самого города, а его посадов, особо упоминается в царской грамоте Войску Донскому от 10 марта 1623 г. Донцы упрекались в ней в том, что вопреки государевым повелениям

донцы «посылали на море на турских людей под город под Трапизон атаманов… и казаков… И того… они турского царя города Трапизона мало не взяли, а посады выжгли и высекли и живота (имущества. — В.К.) всякого, и корабли, и наряд, и гостей турского царя поймали»

«И мы, великий государь, — продолжала грамота, — тому подивились, какими обычаи вы, атаманы и казаки, так без нашего указа учинили: на турского царя города ходите войною и города ево зжете и воюете, и в полон гостей и всяких людей со всеми животы их емлете мимо наш указ, и тем меж нас, великого государя и турского Ахмет-салтана царя, нынешней нашей ссылке чините помешку, а на нашего недруга и разорителя великого нашего Российского государства, на польского Жигимонта-короля и на его землю турского царя Ахмет-салтановым людем поход тем мешаете».

Хронология похода флотилии Шила в полной мере не выяснена. По В.М. Пудавову, набег на Трабзон состоялся ещё до угрозы султана Османа II лишить головы великого везира Дилавер-пашу.

«До конца июля, — пишет историк, — плавали казаки по Азовскому и Чёрному морям; много навели разорений по берегам Крыма, Анатолии; много собрали добычи: «золота, серебра, платья и ясыря (пленников. — В.К.)»… От Крыма приплыв к Анатолии, казаки нападали на Трапезонт и другие города и селения. Пустившись отсюда с большою добычею, они разнесены были сильною бурею так, что флотилия их разделилась на части. После того, соединясь на море в значительном числе, приближались они к Царьграду и взяли несколько турецких судов. Это так встревожило и разгорячило султана, что он грозил великому визирю и великому казначею… Чрез несколько времени казаки, усиленные вновь выплывшими в море донскими и запорожскими стругами, опять приближались (в июле) к Царьграду (в 40 стругах)…»

Как сказано, посол Ф. де Сези сообщал об упомянутой угрозе падишаха в адрес великого везира и дефтердара 1 мая (21 апреля), и, следовательно, нападение на Трабзон В.М. Пудавов относит к апрелю. Но действия у Кафы и Балаклавы, согласно этому же автору, предшествовали трабзонскому набегу и, значит, также состоялись в апреле, чему противоречат приведенные крымские сведения о казачьей «шкоте» в июне. Если флотилия Шила отправилась в начале мая в море, то она не могла действовать в апреле, и, таким образом, надо говорить о действиях разных флотилий.

По В.М. Пудавову получается, что первоначально флотилия состояла из меньшего, чем 40 судов. Прибавление к ней новых стругов и чаек было возможно, как и разделение её на части с отдельными действиями в разных районах побережья. Напомним о сообщении, в котором к Трабзону ходили 30 стругов, и о том, что ничего не известно о маршруте плавания пяти стругов, выходивших навстречу флотилии «для обереганья». 30 лодок, согласно Ф. де Сези, действовали и у Кандыры, о чем речь пойдет ниже.

Набег казаков на Прибосфорский район и сам Босфор отражён в депешах из Стамбула английского и французского послов. Однако Т. Роу 1 июля сообщал о казачьих действиях непосредственно в проливе, а Ф. де Сези 12 (2) июля писал о нападении на местность, хотя и расположенную сравнительно близко от Босфора, но не на его берегах, причём первый дипломат не упоминал операции, описанные вторым, и наоборот.

Непросто определить, какие действия произошли раньше, так как депеши написаны практически одновременно. Исходя из того что в действиях у Босфора, согласно французским данным, участвовали 30 казачьих судов, а после босфорских потерь на Дон вернулись 25 судов, полагаем, что операции у Босфора предшествовали действиям в самом проливе.

В отписке И. Кондырева, пришедшей в Москву 23 августа, передаются сведения, ставшие известными в Войске, а именно, что «казаки на царегородской стороне многие места повоевали». В статейном же списке посольства, где зафиксировано возвращение флотилии на Дон, приводится более определенная информация: вернувшиеся казаки «сказывали, что они были за морем, от Царягорода за полтора днища, и повоевали в Царегородском уезде села и деревни и многих людей посекли». Дальше мы увидим, что донцы скрыли от посла, направлявшегося в Стамбул, что были непосредственно у турецкой столицы.

Видимо, действия «за полтора днища» от Стамбула описаны 12 (2) июля Ф. де Сези:

«Казаки, говорится в его донесении королю, — появились в пятнадцати лье отсюда (в 83,3 км, если лье сухопутные. — В.К.) на тридцати лодках, чтобы взять один город, именуемый Кодриа, в пяти лье от Чёрного моря в Анатолии; они оставили свои следы и увели более тысячи пленных на карамуссалах, взятых ими».

Под Кодриа, несомненно, подразумевалась Кандыра, расположенная в азиатской части прилегающего к Босфору черноморского побережья, в некотором удалении от моря (впрочем, гораздо ближе, чем на пять лье).

Число и судьба уведенных карамюрселей неизвестны. С учётом множества взятых пленников можно было бы предположить, что насчитывалось  10 захваченных судов, и тогда флотилия увеличилась бы как раз с 30 до 40 судов, а первоначальные экипажи были бы больше указанных ранее (1150: 30 = 38,3 человека). Однако это слишком вольное допущение, и к тому же все суда флотилии в источнике названы именно стругами («ходило… на море… 40 стругов»).

Живые и яркие впечатления от последствий налёта казаков на Кандыру и другие селения Прибосфорского района остались у И. Кондырева и второго посла дьяка Тихона Бормосова. Посольское судно по пересечении Чёрного моря неподалеку от Босфора попало в шторм и долго носилось по волнам, пока с трудом не пристало у «городка Легры» (по-видимому, Эрегли). Селение оказалось пустым, поскольку все его жители разбежались от казачьих наездов. Подождав там ослабления ветра пять дней, судно снова отправилось в путь, но опять попало в шторм. 28 сентября пришлось выйти на берег в лимане, расположенном у Кандыры.

В этом лимане у Кандыры укрывалось «от погоды кораблей с десять; а которые турские люди были на тех кораблех, и те, увидя их (послов. — В.К), учали с кораблей метаться на берег и корабли покинули, и побежали по селом и по деревням для того — почаяли приходу донских казаков, что преже сего… в июле приходили на те места донские казаки и село Кандру и иные села и деревни пожгли, и людей в полон поймали».

«А как пришли (послы. — В.К.) в село в Кандру, — рассказывает статейный список, — и то село вызжено все, а в селе было дворов с 500 и больши; и к ним (послам. — В.К.) в село в Кандру приходили кадый (кади, обычно глава казы, административно-судебного округа. — В.К.) и тутошние торговые жилецкие и уездные люди челов[ек] с 300 и больши и говорили, что село Кандру и иные села и деревни нынешнего лета повоевали и пожгли государя вашего донские казаки и людей многих побили, а иных живых поймали, и мы де за то ныне хотим учинить над вами то же, что донские казаки над нами учинили».

Состоялся жаркий разговор: «И Иван и Тихон им говорили, чтобы они над ними никоторого дурна не учинили: идут они от великого государя царя и в[еликого] князя Михаила Федоровича всеа Русии к в[еликому] государю их к Мустафе, салтанову величеству, о их государских великих делех. А донским казаком от в[еликого] государя нашего заказ о том крепкой, что на море им ходить не велено, а ходят на море и корабли и каторги громят литовского короля запорожские черкасы, а не донские казаки.

И села Кандры всякие люди говорили, что они донских казаков с черкасы знают (т.е. различают. — В.К.). Нынешнего де лета приходили к ним в село в Кандру и выжгли донские казаки, а не черкасы; и будет де донским казаком вперед на море ходить не велено, и мы де за то над вами никоторого дурна не учиним».

По всей вероятности, в перепалке на стороне московских послов выступал и возвращавшийся с ними из Москвы султанский посол Фома Кантакузин. В конце концов, поддавшись на уговоры, жители перестали прямо препятствовать продолжению пути.

«И Иван и Тихон, — говорится далее в списке, — и турские посланники греченин Фома и чеуши (чавуши — слуги для особых поручений. — В.К.), дождавшись ночи, из села из Кандры пошли к Царюгороду сухим путём и шли дорогою до морские протоки (до Босфора. — В.К.) четыре дни с великою боязнию, чтоб над ними в дороге уездные люди за казачьи погромы которого дурна не учинили; а которыми месты ехали, и в тех местех по селом и по деревням всякие люди розбежались от казаков и живут по лесом».

Вот такую поразительную картину увидели московские послы под боком у великой столицы. Результат казачьего набега, по их наблюдениям, был весьма значительным: нападение казаков в середине лета, ещё живо ощущалось в середине осени, причём на большом пространстве Прибосфорского района.

«А на морскую протоку, — заключает список, — пришли октября в 12 день и стали, не доходя Царягорода за 10 верст, в селе в Бейкусе (Бейкозе. — В.К.); а корабль их пришёл к ним на завтрея их приходу, октября в 13 день».

В тот же день 13 октября русское посольство прибыло в Стамбул. Везир, естественно, сделал Ивану Кондыреву упреки за набеги донцов и требовал их унять. Посол в ответ заявлял, что они «воры» и на море ходят самовольством, и в свою очередь требовал запретить азовцам грабить русские окраины.

Согласно Т. Роу, казаки не ограничились нападением на морское побережье, но действовали и в самом Босфоре. В письме сэру Фрэнсису Нэзерсейлу в Гейдельберг, отправленном послом 1 июля 1622 г., говорилось что

казаки «тревожили нас в нашем порту (т.е. в Золотом Роге. — В.К.) в течение нескольких дней». «Каково же мужество нашего города, — восклицал Т. Роу, — если страшатся толпы безоружных приграничных жителей?»

Это была, конечно, неверная характеристика казачьей «вооруженности», но вполне понятная при сравнении сил «кучки» казаков с формальными возможностями Османской империи.

«Они (турки. — В.К.), — продолжал посол, — теперь готовятся выслать против них несколько фрегатов (фыркат. — В.К.), причём с большим трудом, и они так плохо снаряжены, что едва годятся лишь для демонстрации. У них (турок. — В.К.) нет припасов на складах, и заставили послать ко мне за двумя бочонками пороха, в которых я отказал; и они оставались на нашем корабле (британском, стоявшем в порту. — В.К.) под разными предлогами до тех пор, пока я не был вынужден сделать такой неподходящий подарок».

В тот же день посол Т. Роу отправил депешу в Лондон Д. Кэлверту, где без подробностей сообщал о вторжении татар в Польшу, а казаков на Черное море и захвате ими «большой добычи». Некоторые меры Турции по улучшению её отношений с Польшей, указывал посол:

«я думаю, не обеспечат спокойствия… И вот в чём трудность: турки и поляки в любом случае заключили бы мир, но они не знают, что теперь делать с этими разбойниками, которые никого не боятся».

Казачье «тревоженье» турок в столичном порту, по Т. Роу, следует понимать не в расширительном смысле, а в самом прямом: порт находился в тревоге не потому, что казаки находились относительно недалеко, а потому, что казаки были рядом, плавая у входа в Золотой Рог. На этот раз казаки выходили и в Мраморное море, о чем повествуют два современника.

В 1622 г. азовский татарин, взятый в плен донцами, «сказывал, что казаки на Белом море повоевали многие места и з Белове… моря перешли на Чорное море». «Трудно сказать, — комментирует это известие Н.А. Мининков, — в самом ли деле выходили казаки за пределы Чёрного моря, поскольку сообщивший об этом язык — азовский татарин не был в то время в Царьграде и не мог точно знать обстоятельств этого казачьего похода. Характерно, однако, то, что в Азове вполне допускали такую возможность».

Историк рассматривает данное сообщение как отражение слухов, ходивших среди азовских татар, и в одной и той же работе относит эти слухи к походу 1621 г., затем к набегу 1622 г. под командованием Шила, замечая, что слухи возникли неслучайно, так как в 1622 году казаки «воевали» за полднища от Стамбула, но что по возвращении на Дон сами участники экспедиции не говорили о своём выходе в Белое море. (Мраморное море, на острове Мармора добывали белый мрамор; др.греч. Προποντίς — «Пропонтида»; от πρό — «перед» + πόντος — «море», «Предморье»)

Думается, что причины такого умолчания перед московскими представителями понятны, как и то, что вряд ли в Азове морским набегом казаков на Босфор интересовались в первую очередь татары: азовец, попавший в казачьи руки и оказавшийся татарином, очевидно, пересказал известие, ходившее вообще по городу. Оно относится совершенно точно к походу 1622 г., поскольку источник, рассказав о возвращении на Дон из этой экспедиции отряда запорожцев, далее сообщает, что когда основная её часть с моря ещё не вернулась, «из Войска посылали для языков под Азов и под Азовом… взяли татарина и роспрашивали про казаков, которые на море». Пленник, сказав о выходе донцов в Белое море и их возвращении в Чёрное, добавил, что казаки «на Дону будут вскоре».

Сообщение азовца о казачьем заходе в Мраморное море находит подтверждение и в материалах английского посольства в Стамбуле. Ещё И.В. Цинкайзен со ссылкой на депеши посла Т. Роу писал о том, что в 1622 г. казаки «своим появлением в устье Геллеспонта даже столицу наполнили страхом и ужасом». Но это замечание оставалось для нас несколько неопределенным до непосредственного изучения бумаг посла, которое показало, что британский дипломат прямо и недвусмысленно говорит о крейсировании казаков в Мраморном море и при входе в Дарданеллы.

Через две недели после упоминавшегося письма Ф. Нэзерсейлу от 1 июля, где сообщалось о действиях казаков у столичного порта, в депеше от 14 июля 1622 года посол доносил Д. Кэлверту, что трудность в развитии мирных отношений Турции и Польши будет заключаться в обуздании татар и казаков и что казаки продолжают свои набеги и «на прошлой неделе были в устье Геллеспонта».

«Мы, — добавлял Т. Роу, — ещё не слишком уверены в своём спокойствии здесь, так что я был бы очень рад получить распоряжение его величества, что делать в случае необходимости».

Донесения посла показывают, что, используя древнегреческое название Геллеспонт, он имел в виду именно пролив Дарданеллы, а не Босфор; в других сообщениях Т. Роу упоминал и второе устье Геллеспонта — эгейское.

14 июля 1622 г. приходилось на воскресенье, и следовательно, «эта» неделя была с 8 по 14, а «прошлая» с 1 по 7 июля, что вполне соотносится с действиями казаков у Золотого Рога.

Таким образом, по данным двух независимых друг от друга источников, получается, что казаки в ходе летней экспедиции 1622 года прошли весь Босфор, в частности, мимо входа в Золотой Рог и султанского Сераля, обитатели которого могли прямо под своими окнами лицезреть донские струги, вышли в Мраморное море, пересекли его и появились в устье Дарданелл, а затем проделали обратный путь. Это первый известный случай такого рода, и приходится только сожалеть, что Т. Роу не описал его подробно и что не обнаружены другие источники, которые бы рассказывали о деталях знаменательного плавания.

Пребывание донцов на Босфоре, наделавшее столько паники, завершилось, однако, их неудачей. Турецкому военно-морскому командованию все-таки удалось собрать в Стамбуле эскадру и направить ее против казаков. Сражение произошло в половине дня пути от столицы, у какой-то босфорской «жидовской деревни», название которой трудно идентифицировать. В принципе это могли быть Арнавуткёй, Куручешме, Ортакёй или Бешикташ, все имевшие значительное еврейское население, но являвшиеся фактическими пригородами Стамбула. Может быть, речь шла об Арнавуткёе, расположенном дальше от столицы, чем остальные.

Большой полон, захваченный казаками, и попытка продать его «на месте» сыграли для них отрицательную роль, а турки прибегли к коварству и обману, в целом не характерным при обычном «окупе» пленников.

О ходе сражения мы знаем из расспросных речей Л. Чернышева и К. Ильина, слышавших на Дону от азовца Мустафы Картавого, что

казаки «взяли было деревню жидовскую, в которые жили жиды, а та де деревня от Царягорода всего полднища; и на тех де казаков под ту деревню ходило турских людей 16 катарг, и тое деревню взяли у них назад и казаков побили с половину; а побили де их Оманом: заслали к ним наперед о том, чтоб казаки дали им полон, что оне поймали, на окуп, и будто их (пленников. — В.К.) хотели окупать дорогою ценою, и манили им окупом три дни, и, собрався в те дни, пришед на них безвестно, и их побили, и полон свой отгромили, а половина де казаков ушли на море в стругех и полону с собою увезли немало ж».

В.М. Пудавов справедливо замечает, что «казаки потерпели большую потерю в собратах чрез лукавый обман неприятелей», которые во время переговоров, «улучив минуты расплоха казацкого, напали нечаянно на струги». По Н.А. Мининкову, турки произвели нападение на казаков, когда те привели пленных. Ю.П. Тушин считает, что казаки после предложения выкупа «причалили к берегу и три дня вели переговоры», хотя источник говорит, что донцы сначала взяли селение, а потом уже к нему прибыли турецкие корабли и последовало предложение о выкупе.

Что касается казачьих потерь, то половина от 1150 казаков должна была составлять 575 человек. Но есть и другие данные — и больше, и меньше названной цифры. Те же Л. Чернышев и К. Ильин передавали, что на Дону ещё до возвращения флотилии ходили слухи о полной её гибели:

«А… донские атаманы и казаки говорили при них в розговорех и ясыри многие сказывали, что де тех атаманов и казаков побили на море турские люди всех».

Ниже мы увидим, что, по турецким сведениям, Реджеб-паша, вероятно, после босфорского боя привёл в Стамбул 18 захваченных казачьих судов и 500 пленников. Однако К. Збараский, ведя в конце 1622 или начале 1623 г. переговоры с великим везиром Хедимом Гюрджю Мехмед-пашой, может быть, с иронией, так оценивал результаты османской антиказачьей борьбы 1622 г.

: «… возмездие по отношению к казакам вы осуществили, поймав три челна с разбойниками…»

Верные цифры казачьих потерь сохранил статейный список Ивана Кондырева и Т. Бормосова, при которых флотилия вернулась на родину: на казаков «из Царягорода приходили каторги и убили у них казаков челов[ек] с 400 и больши». Поскольку же из 40 стругов домой возвратились 25, значит, 15 было потеряно.

С.З. Щелкунов считает, что набег едва не кончился для донцов «таким же разгромом, как в прошлый раз под Ризою» — в 1621 г. во время похода на Ризе. Но это набеги, несравнимые по результатам. В экспедиции к Ризе потери казаков составляли несколько более четырех пятых от числа участников, в босфорском походе — несколько более четверти; первый закончился полной неудачей, а второй, несмотря на значительный казачий урон, в целом оказался успешным и имел большое морально-политическое воздействие на воинов и население Стамбула и Босфора, равно как и сугубо экономический результат в виде разоренных селений, добычи и пленных. Уже по возвращении флотилии, 18 (8) сентября, Ф. де Сези писал Людовику XIII, что

«слух о четырёх казачьих лодках на Чёрном море их (турок. — В.К.) здесь больше волнует, чем чума из Морей или Барбарии (Берберии. — В.К), так они перепуганы в этом отношении».

В отписке посла Ивана Кондырева в Москву сообщалось, что казаки флотилии «с моря… со многою добычею идут назад, а в Войско… еще августа по 5 число не бывали; а казаки… нам говорят, что у товарищей их срок положен с моря бьпъ в Войско после Семеня дни (после 1 сентября. — В.К.), как морской ход учнет миноваться; а вам де до тех мест в Азове не бывать (т.е. мира с Азовом не будет и послов не передадут туркам, пока не вернётся флотилия. — В.К.)».

Возвращение состоялось через два дня, задолго до ожидавшегося срока. В статейном списке того же посольства сказано:

«Августа в 8 день пришли на Дон с моря донских атаманов и казаков и черкас 25 стругов, атаман черкаской Шило с товарищи, челов[ек] их с 700 и больши…»

Полтора месяца спустя, 21 сентября 1622 года, в Стамбул с Чёрного моря прибыл османский флот под командованием султанского зятя адмирала Реджеб-паши. Триумфально, под гром орудий и ружей он вошёл в Золотой Рог с 18 захваченными казачьими судами и 500 пленными казаками. Еще Д.И. Эварницкий полагал, что этот успех адмирала, вероятно, относился к упомянутому сражению на Босфоре. Присоединяемся к данному мнению, поскольку не знаем для 1622 г. других случаев, когда бы османы на море захватили у казаков столь значительные трофеи и большое число пленников. В Турции Реджеб-паша получил прозвание «Победитель казаков», и Й. фон Хаммер пишет, что к 1622 г. казаки уже 10 лет беспокоили побережье Черного моря, но никто не добился в борьбе с ними такого успеха, как этот флотоводец, с чем нельзя согласиться ни в отношении хронологии, ни по части результатов (мы только что говорили о неудачном казачьем походе к Ризе). Реджеб-паша был допущен к целованию руки у султана, пожалован богатым почётным платьем и вскоре же должностью капудан-паши, а впоследствии являлся и великим везиром.

Войско Донское в царской грамоте от 20 сентября 1622 г. получило выговор:

«А которые гонцы приезжают к Москве и в наши украинные городы с Дону, и те все сказывают, что вы на море товарищей своих, посылали после нашего государского указу и неодинова… и то есте учинили негораздо, мимо нашего царского повеленья, а наш указ послан к вам и не один. Да с вашими ж… товарищи ходили вместе запорожские черкасы, которые к вам пришли из Литвы, из Запорог, и ныне у вас на Дону черкасы многие и, будучи у вас на Дону, с турскими и с крымскими людьми чинят задоры многие; а по нашему указу запорожских черкас принимать вам к себе не велено, потому что они приходят к вам по наученью польского короля для того, чем бы меж нас и турского салтана и крымского царя ссору учинити и война всчать».

Понимая, что казаки, как и раньше, будут совершать морские набеги и что союз донцов и запорожцев не разорвать, поскольку для них собственные интересы были важнее политических замыслов Москвы и Варшавы, царское правительство тем не менее выступало с очередным предупреждением:

«А учнете делать против нашего указу и под турского и под крымского (государей. — В.К.) городы и улусы учнете ходити войною, и корабли и каторги громить, и черкас запорожских учнете к себе принимати, а что в том учинится меж нас и турского и крымского (государей. — В.К.) ссора и война, и то все будет от вас, и вы б в том на себя нашего государского гнева не наводили и нашие к себе милости не теряли…»

Историк Г.П. Пингирян говорит и о нападении запорожцев на Босфор, произошедшем осенью 1622 г., т.е. уже после рассмотренного нами похода. По словам историка:

«близко подъехавшие к Стамбулу по сухопутной дороге участники посольства К. Збаражского (Збараского. — В.К.) не решились въехать в столицу, ибо наблюдали полыхавшие на горизонте вдоль черноморского побережья Турции зарева пожаров — результат нападения запорожских казаков, дошедших вплоть до Еникёя».

Эти обстоятельства в совокупности с волнениями в Стамбуле, не связанными с казачьими действиями, привели к тому, что посольство долго отсиживалось вне столицы. Гайане Пингирян ссылается на поэму-хронику С. Твардовского, участника этой миссии, и одну из работ на армянском языке.

Согласно отчёту о посольстве, К. Збараский со свитой въехал в Стамбул 9 ноября (30 октября), а в Молдавию, по пути к османской столице, прибыл после 21 (11) сентября, и следовательно, казачий набег должен был состояться в октябре или в крайнем случае в сентябре по старому стилю. Однако в упомянутом отчёте не говорится ни о зареве пожаров, ни о слишком длительной задержке перед Стамбулом, хотя и сказано, что великий везир держал посла К. Збараского «пять дней за 2 мили от Константинополя». С учетом того, что и нападение 30 казачьих судов на Кандыру Г.П. Пингирян относит к осени, полагаем осенний набег на Босфор 1622 г. нереальным.

Но как бы то ни было, события 1622 года и предшествующих лет показали, что Босфорская война казачества разгоралась, и Ватикан был прав, когда в инструкции от 14 (4) декабря 1622 г. для епископа Джана Ланцелотти, назначенного нунцием в Польшу, констатировал, что к этому времени «горстка казаков на небольших судах не раз могла… грабить или стращать» турецкую столицу.

«Следует отметить, — пишет Ю.П. Тушин, — что походы казаков на Азовское и Чёрное моря в 1623 г. до настоящего времени остаются наименее изученными».

Это замечание вообще справедливо, и особенно в отношении казачьих действий у Босфора. Далее мы увидим, что Эвлия Челеби, В.М. Истрин, Д.И. Эварницкий, Б.В. Лунин, М.А. Алекберли и другие ошибочно относят к указанному году операции, осуществленные казаками в следующем, 1624 г. При этом отечественные авторы ничего не говорят о подлинных казачьих действиях, относящихся именно к 1623 г. «Сопоставление различных источников позволяет восстановить картину событий», — утверждает Ю.П. Тушин, но тут же повторяет ошибку своих предшественников.

В зиму 1622—1623 гг. османские власти были уверены, что с началом навигации последуют новые набеги казаков, в том числе на Босфор.

«И теперь я знаю, — заявлял Хедим Гюрджю Мехмед-паша послу К. Збараскому, — казаки готовятся и будут здесь (беседа происходила в Стамбуле. — В.К.). У нас прекрасные места, и они не задержатся (прийти. — В.К.)».

«Если вскоре появятся, — отвечал посол, разыгрывая «казачью карту», —… мой государь предпримет по отношению к ним справедливые меры, смотря по тому, чего они заслуживают. Сделайте и вы так, как обещали (относительно прекращения татарских набегов на Польшу. — В.К.). А им (казакам. — В.К.) готовиться и не нужно, они готовы. Если меня так долго будешь держать… безусловно, дождёшься их».Переговоры о заключении мирного договора затягивались.

«Везиры, — по словам К. Збараского, — опасались за свою участь: если бы оформили со мной договор, а потом вторглись бы [к ним] казаки, то гнев войска обратился бы на них, отпустивших меня».

После мюшавере — совещания у великого везира с участием крупных феодалов — создалась невыносимая обстановка для посольства, и речь шла уже о жизни посла.

«Зачем пугаешь меня толпами разъяренных янычар? — спрашивал польский посол К. Збараский у аги. — Если погибну… то каким это будет… позором для вас! Повсюду разнесётся весть, что убили посла. Весть о том дойдёт до Полыни, стократно усилит жажду мести шляхетской молодежи. Она двинется на вас по суше, поплывет по Чёрному морю на тысяче вооруженных чаек к берегам Азии, к Босфору, к самим стенам Сераля принесёт смерть и опустошение».

Разумеется, эта угроза была мифической: Польша не имела возможности начать широкое наступление на Турцию, а попасть на Босфор шляхтичи могли лишь вместе с запорожцами и на их судах, но характерна сама форма заявления, которая могла возникнуть только в связи с казачьими набегами к проливу.

На новом мюшавере под председательством нового великого везира Мере Хюсейн-паши всё-таки было решено подписать мирный договор с условием удержания татарских и казачьих вторжений.

«Чтобы от короля польского, от его старост и капитанов, от разбойников-казаков, от находящихся в его подданстве своевольных людей, — говорилось в первом пункте договора 1623 г., — нашим (турецким. — В.К.) державам, пограничным замкам, селам, местечкам и всем другим моим (султана. — В.К.) владениям никоим образом не причиняли никаких беспокойств и ущерба, чтобы на Чёрном море и слова «казак» слышно не было. К тому же, если от разбойников-казаков будут какие-либо потери, чтобы не было отговорок, будто нанесли их московские казаки. Не следует позволять казакам московским с казаками польскими соединяться, помогать друг другу. Следует силой их сдерживать, а непослушных тотчас карать».

Обе стороны, польская и турецкая, договаривались, игнорируя интересы и мнение казачества и будучи не в силах контролировать его поведение. Впрочем, в действенность договора в Стамбуле мало кто верил. 19 (9) марта Ф. де Сези сообщал, что

турки продолжают готовить «на Дунае и вдоль берегов Чёрного моря» корабли, «чтобы противостоять казакам, ибо эти люди, как здесь полагают, должны прийти в этом году с войной несмотря на мир с поляками».

Запорожцы в самом деле готовились с наступлением весны продолжить военные действия, хотя старшина под давлением Варшавы пыталась сдерживать казаков.

Первое сообщение о выходе запорожцев в море мы имеем в депеше Т. Роу Д. Кэлверту от 5 апреля. Гетман Войска Запорожского Михаило Дорошенко 20 мая 1623 года (стиль неясен) писал киевскому воеводе Т. Замойскому, что часть казаков, воспользовавшись смертью прежнего гетмана Богдана Конши, самовольно отправилась в морской поход. Воевода выразил недовольство этим обстоятельством, и М. Дорошенко послал гонцов вдогонку за ослушниками, но те категорически отказались подчиниться королевскому приказу: «позабыв, видимо, о каре господней, вышли в море, не пожелав вернуться». Гетман выражал сожаление в связи с этим «проступком» запорожцев. Под 10 июня (31 мая 1623 г.) выход казачьих судов в море отметил и шляхтич Красовский, ведший «Дневник значительных событий, произошедших в Крыму в 1623 году». Трудно сказать, о нескольких ли выходах идёт речь или о запаздывавшей информации, связанной с одним выходом.

Флотилия казаков, которая нас интересует, была небольшой: послу Е. Збараскому сначала донесли о 22 чайках казаков, а потом о 13. И хотя казаки ходили только на 13 судах, замечал этот сановник, но натворили они «столько, словно было их гораздо больше». К сожалению, сведения о действиях флотилии неконкретны и отрывочны. И.В. Цинкайзен говорит, что в 1623 г. казаки дерзнули распространить свои действия до устьев Босфора и угрожали отрезать столицу от подвоза со стороны Чёрного моря.

«Экспедиция, — пишет М.С. Грушевский, — не отличалась значительными размерами, но турецкий флот стоял тогда в Кафе, занятый водворением на ханстве Мехмет-Гирея, и козацкие чайки, появившись вблизи беззащитного Стамбула, нагнали здесь большого страху».

Однако, кажется, поход к Босфору состоялся раньше, чем думает М.С. Грушевский, или же набег в этом году был не один. Новый крымский хан Мухаммед-Гирей III прибыл в Кафу из Стамбула с турецкой эскадрой, состоявшей из 12 галер, 9 мая 1623 года, а Т. Роу ещё 5 апреля сообщал Д. Кэлверту:

«Чтобы отомстить им (татарам. — В.К.), казаки вышли в Чёрное море и захватили трофеи, и атаковали город…» По словам посла, «в этот день Совет пришёл в ярость» и поспешил разослать повеления для предотвращения дальнейших казачьих вторжений. «Не знаю, — замечал Т. Роу, — будет ли разорван мир с Польшей или, если ни одна из сторон не перейдёт к открытой войне, они будут кивать на своих вольных вассалов, чтобы вредить друг другу, что со временем навлечет на обоих ещё большие неприятности».

Неясно, какой именно атакованный город имел в виду английский посол, но обычно просто «городом» он называл Стамбул. Но даже если в данном случае подразумевались не османская столица и её босфорские пригороды, то всё равно весной 1623 г. казаки действовали где-то неподалеку. Только по этой причине могло быть ограничено судоходство в Золотом Роге, о чём докладывал дипломат. В его сообщении, отправленном Д. Кэлверту 3 мая, отмечалось, что закрытие «дальнего порта» в целях предосторожности от казаков принесло «много убытков» и что турки не могут отомстить этому народу, который «разъединяет их морское войско», вынужденное «отправить часть галер на защиту торговли».

В конце мая Стамбул охватила новая волна тревоги и страха перед казаками. 30 мая Т. Роу писал своему коллеге, послу в Гааге лорду Дадли Карлтону: «Казаки вторглись в Черное море, и тревога в городе была огромной…» Не исключено, что казачьи суда и в этом случае появлялись поблизости от Босфора.

В. Гюзелев, ссылаясь на неопубликованную надпись на стене монастыря «Христос Акрополит», пишет, что в 1623 г. казаки на 17 чайках напали на Несебыр (Мисиври) и захватили много церковной утвари. С этим известием перекликается сообщение прессы, согласно которому болгарские учёные нашли запись на полях богослужебной книги, сделанную иноком из монастыря Св. Анастасия и повествующую об интересующих нас событиях. Согласно этой записи, в июне 1623 г. казаки на 17 чайках опустошили город Агатополь (Ахтеболы), а затем поплыли к Сизеболы, высадились на близлежащем острове и взяли располагавшийся там монастырь. Речь идёт об уже упоминавшихся острове Манастыре напротив Сизеболы и обители Иоанна Предтечи. Взяв в плен монахов, нападавшие увезли их с собой в Сизеболы, где также собрали добычу. Наконец они пустились в плавание к Мисиври, но были застигнуты сильным штормом. Все суда перевернулись, казаки утонули, и спасся только их атаман, который сумел добраться вплавь до мыса Емоны (сейчас Емине), к северу от Мисиври.

Не имея полных текстов ни надписи на стене, ни книжной записи и располагая в отношении последней лишь газетной публикацией, мы, к сожалению, не имеем возможности обстоятельно проанализировать эти сообщения, противоречия между которыми бросаются в глаза. Разумеется, удивляет нападение казаков на православный монастырь. Хотя журналист уверен, что «казаки-разбойники» «подчас не старались отличать христиан от мусульман» и что отсюда и проистекали «нападения на болгарские монастыри», в действительности дело обстояло по-другому. Источники, рассказывающие о казачьих морских походах, практически не знают даже конкретных случаев разгрома мечетей, а здесь набегу подверглась православная обитель. [185]

Обращает на себя внимание, что информация записи похожа на заявление турецкой дипломатии о другом, более позднем и сомнительном казачьем разгроме того же самого монастыря, о чём мы поговорим в главе X. Непонятно, зачем нападавшим понадобилось увозить монахов в Сизеболы — разве в качестве проводников? Наконец, география набега говорит о том, что флотилия двигалась не с севера на юг, а наоборот, с юга на север, и, следовательно, дело происходило при возвращении из набега, первоначальный объект которого неизвестен, но им вполне мог быть Босфор.

Как увидим далее, П.А. Кулиш считал некоторые походы запорожцев «безначальными», т.е. проводившимися казачьей «разбойной» молодежью «без старших». Может быть, в данном случае, если запись о нападении на монастырь имеет реальную основу, мы встречаемся с таким походом молодежи? Возможно, она имела и какой-то конкретный повод для действий в обители, не упомянутый информатором? Быть может, в таком случае одной из причин гибели казачьей флотилии, что случилось первый и единственный раз в истории Босфорской войны, могли стать отсутствие или недостаток на судах опытных мореходов? Но все это одни «голые» догадки.

По газетному сообщению, болгарский историк Божидар Димитров пытался организовать поиски затонувшей флотилии и находившейся на ней добычи. Пресса цитировала слова Димитрова: «Когда я прочитал сообщение монаха о погибших «чайках», сразу же родилась идея поиска этих сокровищ с помощью водолазов. Точное место вычислить довольно просто. Это недалеко от берега. Если удастся открыть на дне даже часть затонувших вещей, находки обогатили бы болгарские музеи». Результаты нам неизвестны.

В связи с сообщениями о вторжении казаков в Чёрное море в Стамбуле было решено наскоро снарядить и двинуть на них 45 различных и плохо вооруженных галер с воинами, которые не желали повиноваться. Согласно И.В. Цинкайзену, это были всевластные тогда и недисциплинированные янычары, по М.С. Грушевскому — спешно набранный «всякий сброд». Вместо похода на казаков «защитники» в течение двух недель перед отплытием так бесчинствовали и грабили имперскую столицу, что пришлось закрыть все магазины и лавки. Воины разбойничали на улицах, врывались в дома, требовали денег от своих начальников. Никто не решался дать им отпор, опасаясь, как бы они не сожгли город. Когда их наконец принудили подняться на корабли, солдаты хотели продолжить мятеж в Гелиболу, где эскадра должна была собираться. Там, однако, жители сумели организовать самооборону: все население поднялось и после кровавой стычки, положив на месте 60 солдат, отбросило их на галеры. «Пока эти галеры вышли в море, — замечает М.С. Грушевский, — Козаков и след простыл».

Казаки, писал Т. Роу в упомянутом послании Д. Карлтону, причиняют туркам «больше оскорблений и страха, чем самый большой враг», казаков нельзя схватить, они убегают, от них не получишь «ни чести, ни выгоды». И, разумеется, трудно было ожидать побед от османских соединений и воинов, подобных описанным выше. Победа к ним приходила только в случае крупного казачьего «расплоха» и счастливо сложившихся обстоятельств.

В «Дневнике» Красовского под 20 (10) июня есть запись о нападении казаков на судно, которое везло из Стамбула вещи Myхаммед-Гирея III и которое едва сумело укрыться в гавани Балаклавы. По М.С. Грушевскому, к концу лета запорожцы снова собрались на море на 30 чайках, но район их действий неизвестен.

Сделаем выводы:

1. В первой половине 1620-х гг. военные действия казаков у Босфора и на Босфоре заметно усилились. После операций 1620 г., включавших нападения на Сизеболы и устье пролива с вероятным вторжением в Босфор, последовало активное участие казачества в польско-турецкой Хотинской войне 1621 г.

2. В течение весны, лета и осени 1621 года казачьи флотилии действовали на морских коммуникациях Турции, совершали набеги на устье Босфора и, очевидно, на поселения самого пролива. Есть свидетельство и о выходе казаков в Мраморное море к Едикуле. Их операции держали Стамбул в постоянной тревоге, несколько раз вызывали настоящую панику и в целом внесли существенный вклад в победу Польши против османов в Хотинской войне 1621 г.

3. Окончание Хотинской войны не остановило боевые действия, но в 1622 г. на первый план в Босфорской войне выдвинулись донцы. В ходе кампании этого года многие селения азиатской части Прибосфорского района подверглись разгрому. Казаки тревожили турок в столичном порту, выходили в Мраморное море, пересекли его и появились в устье Дарданелльского пролива. Хотя сражение с турецкой эскадрой на Босфоре завершилось для казаков неудачей, в итоге набег оказался успешным.

4. В 1623 г. казаки совершили новый поход к Босфору, действовали неподалеку от Стамбула и, по-видимому, в европейской части Прибосфорского района.

Далее… Глава V. БОСФОР В ОГНЕ. 1. Первый набег 1624 г.

Ссылки

[155] Те же цифры повторят затем Ж. Фурнье и П. Линаж де Вансьен, причем последний осторожно напишет, что «несколько раз они грабили почти в пяти-шести лье от Константинополя».

[156] В.А. Брехуненко неверно понял сообщение и полагает, что «тысяча» относится только к запорожцам.

[157] 300 запорожцев фигурируют и в сообщении московских информаторов, которые слышали на Дону «в розговорех от казаков, что ходят черкасы… под Царемгородом человек с триста».

[158] Ю.П. Тушин в одной из своих работ замечает, что это, вероятно, те же суда, а в другой снимает слово «вероятно».

[159] Т. Роу сообщал, что сама Кафа находилась тогда «под угрозой». О том же пишет М.С. Грушевский.

[160] В.А. Брехуненко ошибочно утверждает, что на обратном пути буря разнесла по морю только донцов. У этого же автора неверно датирован рассказ Т. Иванова — 29 июня, хотя в этот день русское посольство было еще далеко от Клейкого городка, за днище от впадения Хопра в Дон.

[161] Имя султана названо ошибочно. В 1622—1623 гг. правил Мустафа I. Царствование Ахмеда I приходилось на 1603— 1617 гг.

[162] Имеется в виду Сигизмунд III, по-польски Зыгмунт (Жигимонт).

[163] Увеличение флотилии за счёт донцов могло произойти только до начала июля. И. Кондырев сообщал о казачьих выходах в море, но не в Чёрное, а в Азовское соре, состоявшихся 7, 13 и 21 июля.

[164] А.В. Висковатов ошибочно датирует депешу посла 12 июня, что за тем повторяет и Ю.П. Тушин.

[165] Д.И. Эварницкий переделывает «уезд» в Царьградский вилайет.

[166] По В.М. Пудавову, от Стамбула до Кандыры 100 верст. Мы на считали по прямой приблизительно 96 км. В переводе А.В. Висковатова откуда-то появляются шесть миль от Кандыры до моря и карамюрсели снова становятся населенным пунктом, на этот раз это Карамюсаль; то же и у Ю.П. Тушина, только поселение — Карамуссал. У Г.П. Пингиряна дело происходит осенью.

[167] Предположению противоречило бы и то обстоятельство, что Ж. Фурнье насчитывал тогда у турок всего 40—50 карамюрселей, но, очевидно, он значительно преуменьшил их число.

[168] У В.М. Пудавова: в Лиманы при Кондре.

[169] Ср. переложение источника В.Д. Сухоруковым: «Испуганные жители сначала поверили сим вестовщикам (с кораблей. — В.К.), но, усомнившись в справедливости разглашений их, собрались из окрестных деревень до 300 человек с кадием, пришли к посланникам в село Кандру и с великим азартом им говорили: «Видите ли ужасные следы опустошения и еще дымящиеся развалины жилищ наших, произведенные вашего государя донскими казаками? Ведайте, что за разорение наше, за плен, за кровь и смерть собратий наших вы заплатите нам вашею жизнию»».

[170] то же переложение: «Послы отвечали, что они посланы от царя к султану по делам важным государственным и потому не оскорбления и обиды, но защиты и безопасности ожидают, ибо они находятся во владениях государя союзного и России доброжелательного…»

[171] В публикации опечатка: 1662 г.

[172] В.И. Ламанский перевёл: «даже в самой Порте была тревога», т.е. в Оттоманской Порте. Вслед за ним это повторяет М.А. Алекберли.

[173] Половину принимает и В.М. Пудавов: «около половины казаков побили».

[174] Но, похоже, не уничтожено, как утверждает Ю.П. Тушин, а захвачено.

[175] У В.М. Пудавова ошибочно: около Самсонова дня (1 сентября).

[176] К. Збараский называл его «злейшим врагом своим и мира» с Польшей. Реджеб-паша был вторым мужем сестры Мурада IV Гевхерхан.

[177] Ю.П. Тушин связывает эти события уже безусловно.

[178] П.А. Кулиш повторяет вслед за Й. фон Хаммером, что Реджеб-паша «в 1622 году одержал первую в течение десяти лет победу над казаками- пиратами и привёл в Золотой Рог 18 казацких чаек».

[179] Подробно об этой ошибке см. Глава V. БОСФОР В ОГНЕ.

[180] Вообще, как отмечает Я.Р. Дашкевич, «о каких-либо морских походах польских войск на Чёрном море, даже при использовании казацких чаек, ничего не известно».

[181] По ошибочному мнению автора, вторично (первый раз будто бы в 1622 г.).

[182] Филип Лонвёс считает, что в 1623 г. (в тексте опечатка: 1633) казаки были в пригородах Константинополя.

[183] В том же документе говорится, что восемь дней назад Мухаммед-Гирей отправился с 13 галерами захватить власть в Крыму. О том же Т. Роу сообщал королю Якову I в донесении от 2 мая с добавлением, что, как известил везир, отправка в Крым 13 галер была необходима ещё и для удержания казаков.

[184] Ю.А. Мыцык считает, что речь идёт о нападении на Стамбул: в мае — июле, говорит историк, донцы и запорожцы предприняли крупные морские походы на Стамбул, Трапезунд, Кафу и другие города Турции и Крыма. Н.П. Ковальский и Ю.А. Мыцык, комментируя сообщение И.Ф. Абелина о мести татар за нападение казаков «на Турцию и [её земли] около Чёрного моря», полагают, что имеется в виду майский поход казаков, когда они, — и далее приводится свидетельство Т. Роу, — «подошли к Стамбулу и нагнали большого страху на турок». Однако здесь авторы, обычно точные, допускают недосмотр: у Т. Роу нет прямого сообщения о подходе казаков к Стамбулу. Перевод английской фразы приведен нами выше. В польском же переводе «выжимок» из Т. Роу, на котором основываются авторы, сказано: «Снова казаки вышли на Черное море и большого страху нагнали на Царьград…» О причинах, вызвавших в 1623 г. вторжение 15 тысяч татар в Польшу, см.: 462.

[185] Правда, П.А. Кулиш и за ним Д.И. Эварницкий думают, что в 1614 г. в Синопе запорожцы сожгли несколько мечетей, но не подкрепляют это мнение источниками. Эвлия Челеби рассказывает, что однажды казаки взяли «блюда, кастрюли и другую посуду» из мусульманского монастыря Салтык-бая в Бабадаге, но «когда потом, в течение одного дня и одной ночи вокруг блуждая, не могли найти свои лодки, все эти медные сосуды опять в монастырь отнесли. Когда же оттуда возвращались, были схвачены местными жителями в ясырь, и затем суда их, стоявшие в море, сильная волна выбросила на берег и полностью разбила, так что всю их добычу тамошние люди разделили между собой. С того времени гяуры уже никак в Бабадаг не попадают». В сообщении явно присутствует мотив наказания за святотатство, и неясно, является ли эта история реальной.

[185] По словам кубанского историка И.Д. Попко, его дед, старый казак, говорил ему, что паникадило запорожской церкви попало в Сечь из какого-то армянского монастыря в Турции, а И.П. Попов на основании того, что в донских церквах было много старинных икон, допускал, что во время набегов на Турцию казаки могли «добывать в числе различных вещей и иконы православные». Полагаем, что вряд ли речь может идти о прямом, вооруженном захвате, который, видимо, должен был восприниматься как святотатство с соответствующими последствиями, но — о спасении икон при разрушениях и пожарах, сопровождавших набеги, о получении икон в дар от местных христиан и т.п.

[185] Войсковая отписка 1662 г. сообщает об одном случае приобретения иконы на войне и о том, что за этим последовало. В 1656 г., во время военных действий с поляками, донцы взяли под Вильной икону Пречистой Богородицы Одигитрии, животворящий крест, Евангелие и церковные книги, привезли их на Дон и поместили в специально построенную церковь. Через несколько лет «от тое чудотворные иконы многим людем явление было, чтоб образ ее… поставить по-прежнему в Вильне». В Войске тем людям «многожды не веровали», пока в 1662 г., когда казаки «шли с моря и сидели… в окопе в осаде на степи на Тузлове-речьке от крымского царевича-калги и от многих воинских людей», «та чудотворная икона, пречистая Богородица Одигитрие» снова не явилась многом же донцам, чтобы «поставить ее… на старом месте… в Вильне», иначе «милости божией и помощи нигде не будет». Дав обет вернуть икону, казаки освободились от осады и благополучно вернулись в Черкасск, где икона снова явилась одному из донцов с предупреждением, что если обет окажется неисполненным, то будет ещё «нужнее», чем было в осаде. После этого особой станицей, в сопровождении священника и дьякона для ежедневного служения, Войско отправило икону в Москву для последующей доставки в Вильну, что и было сделано по окончании войны.

[185] Впрочем, Павел Алеппский в 1653 г. в Яссах видел, как вступившие в город казаки Тимофея Хмельницкого «разграбляли церкви и монастыри», но потому, что «в них укрывались неприятели». При этом сам патриарх Антиохийский Макарий, отец автора, находившийся в городе, и его свита спрятали в монастыре некоторых турок. С одним из укрытых янычар, продолжает Павел, находился «маленький невольник-казак, и то, что этот сделал с самого начала с вещами и деньгами своего хозяина, не имело себе примера: он указал их поодиночке казакам, которые и разграбили все вместе с имуществом товарищей янычара». Не можем разделить с автором удивления по поводу «предательства» раба и обратим внимание на то, что под заявлением о разграблении церквей и монастырей скрывается только захват спрятанного там турецкого имущества.

[186] В одной из бумаг Т. Роу («Рассуждение о смещении императора Мустафы») от 20 сентября говорится, что галеры привезли с Чёрного моря «несколько пленных казаков живьем и несколько голов мёртвых», и молодой султан «внимательно лицезрел всех их привезенных перед собой — странный обычай». О том же в другом сообщении посла: Мурад IV «повелел положить перед собой рядом несколько снятых голов, что безмерно нравилось туркам». М.С. Грушевский замечает, что «это произвело на турок очень приятное впечатление».

Босфор в огне. Первый набег 1624 г.
Военные действия 1620—1621 гг. в Босфорской войне

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован.Необходимы поля отмечены *

*