Среда , 13 Декабрь 2017

Открытие Тавриды.

1774-g-mirnyj-dogovor-kyuchuk-kajnardzhiК оглавлению книги Иосифа Брашинского «В поисках скифских сокровищ»

10 июля 1774 г. в деревне Кючук-Кайнарджа на берегу Дуная был подписан мирный договор, положивший конец шестилетней русско-турецкой войне. Графу Петру Румянцеву, подписавшему мир от имени России, он принес фельдмаршальский жезл, титул Задунайского и многочисленные другие царские милости, России — крепости Кинбурн в устье Днепровского лимана, Керчь и Еникале, первые опорные пункты на берегу Керченского пролива, и свободу рук в Крымском ханстве — татарском феодальном государстве, вассале Турции, которое теперь объявлялось независимым.

Последствия этих приобретений были весьма далеко идущими. Екатерина II искусно использовала выгоды, полученные Россией. Не прошло и десяти лет, как Крымское ханство, занимавшее обширные территории Крымского полуострова, Прикубанья, приазовских и северочерноморских степей, в 1783 г. было присоединено к владениям Российской империи. Этот акт, помимо важных политических и экономических последствий для истории России, положил, в частности, начало и русской археологии как науке.

Отношение Екатерины II ко вновь приобретённым южным землям определялось в значительной мере так называемым «Греческим проектом», разработанным фаворитом императрицы Потёмкиным, будущим князем Таврическим. По этому абсурдному проекту, Россия, якобы призванная стать преемницей Византийской империи, должна была изгнать турок из Европы и создать на завоеванных землях Константинопольскую империю. Престол же этой империи предназначался второму внуку Екатерины великому князю Константину Павловичу, который с детства активно готовился своей самодержавной бабкой для предназначенной ему роли. Следы этого увлечения Екатерины сохранились до наших дней в названиях южных городов, таких как Севастополь, Симферополь, Феодосия, Евпатория, Херсон и др., которым во исполнение так и не осуществившегося «Греческого проекта» были присвоены греческие наименования.

puteshestvie-1787

Этой же цели — утверждению самодержавной власти российского императорского дома на новых землях — служила и поездка Екатерины II в Новороссию и Крым в 1787 г. Поездка, обставленная с невероятной пышностью и помпой и вошедшая в историю благодаря ставшим притчей во языцех «потемкинским деревням», дала толчок многочисленным поездкам учёных и путешественников по новым областям Российской империи.

Одним из первых в этом ряду был выдающийся русский ученый конца XVIII века академик Василий Зуев. Сын простого солдата, он, благодаря своим исключительным способностям, сумел выдвинуться в первые ряды молодой русской пауки. В 1781 г. Санкт-Петербургская Академия наук поручила ему исследование местностей между Бугом и Дпепром, незадолго до того присоединенных к России. В своих «Путешественных записках от Санкт- Петербурга до Херсона в 1781 и 1782 гг.» Зуев подробно описал все достопримечательности, встретившиеся ему па пути, привел обширные исторические, этнографические и статистические данные о новых землях и т. д. Большое впечатление произвело на него огромное число курганов, возвышавшихся в одиночку, группами или длинными цепочками на однообразной, ровной поверхности необъятных степных просторов и нарушавших ее скучное однообразие. «Дорога была ровною, черноземною степью, по которой одни только курганы в великом множестве были видны», — писал он.

chertomlyk

Особенно большое впечатление на Зуева произвел всемирно известный теперь Чертомлыцкий курган, рассказ о раскопках которого впереди. «Выехав из Чертомлыка, — пишет он, — верст через пять увидели мы превеликий круглый курган, какого я ни прежде, ни после не видывал», — и далее приводит подробнейшее описание внешнего вида кургана.

К тому времени днепровские курганы уже привлекли к себе внимание и просвещенной публики и императорского двора. Обширный и пустынный Новороссийский край начал заселяться еще в 40-е годы XVIII в. беглыми крепостными крестьянами, а также выходцами из Сербии и Болгарии, бежавшими от турецкого ига. Курганы были овеяны легендами, сулившими скрытые в них несметные богатства. Надо полагать, что поселенцы не раз пытались их разрыть и, вероятно, далеко не все попытки этих кладоискателей были безуспешными. Кое-что становилось известным и в столице.

peter-simon-pallas-2

Большую роль в деле изучения античных памятников Северного Причерноморья сыграл знаменитый ученый и путешественник, петербургский академик Петр Симон Паллас. По поручению Екатерины II он объездил многие области России и составил подробное их описание. Посетил он и причерноморские области после их присоединения к России. В 1794 г. Паллас побывал на берегах Бугского лимана и первый правильно определил у села Парутина местоположение древней Ольвии, одной из крупнейших и процветавших греческих колоний на северном берегу Черного моря, основанной ещё в начале VI века до нашей эры. «Местность но Бугу ниже города (Николаева, — И. 5.), — писал он, — замечательна еще по сохранившимся там греческим древностям. Около 20 верст вниз по течению … подле самого правого берега между Волошской и Широкой балками находятся остатки греческого города, от которого видны еще подвалы и развалины. Судя по найденным там монетам … , из коих некоторые имеют на себе ясную надпись Ольвиополя, здесь следует собственно искать остатки милетской колонии Ольвии».

Интересные сведения приводит Паллас и о крымских и таманских древностях. При этом важно подчеркнуть, что он не питал специального интереса к истории и археологии — задачей его путешествия было изучение природы и климата посещаемых им областей. Но Паллас, как истинный учёный и первооткрыватель никогда не обходил вниманием ничего из того, что могло дать дополнительную характеристику изучаемого края, и добросовестно фиксировал все его достопримечательности, сколь бы далеки они ни были от его непосредственных научных интересов.

pavel-ivanovich-sumarokov-by_a-losenko

Через пять лет после Палласа Ольвию посетил другой путешественник — Павел Иванович Сумароков. Не зная сочинения Палласа, он также правильно локализовал развалины «древнего и известного города Ольвии, что ныне называется урочищем Ста могил (по огромному курганному могильнику, — Я. В.) и принадлежит графу Безбородке». «13 сем месте, — отмечает Сумароков, — попадались и древнейшие монеты, отломки карнизов и колонн, служащие к заключению о бытии здесь оного града».

xudozhnik-bogaevskij-kerch

Но особенно интересны его описания керченских древностей и суждения о них. В своем сочинении «Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду» Сумароков подробно рассказывает о самой Керчи и её окрестностях, тщательно отмечая все виденные им древние памятники. Большое впечатление произвело на него обилие обломков мрамора, которые встречались здесь повсеместно. «Изобилие мрамора, — пишет он, — было весьма велико, так что иные во многих униженных хижинах отломки оного появляются закладенными между натесанных камней».

И Сумароков приходит к правильному заключению: Керчь — это древний Пантикапей, тысячелетняя столица некогда могущественного Боспорского царства, одного из древнейших государственных образований на территории нашей страны, возникшего более двух с половиной тысячелетий тому назад. «Великое пространство его пустырей, — заключает Сумароков, — древность церкви (греческой), множество мрамора … подадут нам живые уверения о существовании тут знаменитого града. К чему споры? В каком другом месте по Боспору мы встретим надежнее их свидетельства? Итак, не усумнимся утвердить породу бедной Керчи от величавой Паптикапеи».

«Крымский судья» Сумароков рассказывает и о том, как местные жители принесли ему, знатному путешественнику, в дар керченские древности: недавно вырытую из земли «урну», в которой стояла другая, меньших размеров. Скорее всего, это были случайные находки, сделанные при строительных или хозяйственных работах, но не исключено, что уже в то время керченские жители стали сознательно заниматься поисками древних могил, надеясь на находки ценных вещей, которые можно было выгодно сбыть путешественникам-коллекционерам.

kurgan-kul-oba-vid-na-solnechnuyu-dolinu

Павел Сумароков оставил также описание величественного Золотого кургана, или Алтын-Обы, расположенного в нескольких километрах от Керчи, имевшего высоту более 20 м: «Он как колосс стоит посреди двух долин на гряде, уставленной почти в прямую черту иными, низшими его курганами, на одном из которых правильная окружность свидетельствует дела рук человеческих». Он пытался даже проникнуть в гробницу кургана, что оказалось, однако, делом слишком рискованным. Вот как он описывает эту попытку: «Вход, или лазея, в мрачную ту пустоту вышиною не более аршина призывал любопытство наше, мы высекаем огонь, зажигаем помощию сена свечи и идем в подземное то здание. При самом входе отделившийся камень, на котором почти единым прикосновением держалась вся громада, привел нас в ужас. Потребно мгновение, чтоб сия слабая подпора уступила тягости, потребно было падение одного отломка сверху, чтоб погребсти нас в готовом мавзолее. Бодрость преодолела страх и мы, скорча тело до половины, двигались в унылой пустоте». Но добраться до склепа все же оказалось невозможным, и любопытным путешественникам пришлось повернуть назад.

pushkin-pushkin2

Несколько позднее, в 20-е годы XIX столетия, в Крыму побывали великие русские писатели — Александр Сергеевич Пушкин и Александр Сергеевич Грибоедов.

5 мая 1820 г. Александр I утвердил высылку Пушкина из Петербурга на юг, замаскированную служебным переводом по ведомству иностранных дел в Екатеринослав, в канцелярию генерала Инзова. Этой сравнительно мягкой карой за вольнодумство поэт был обязан горячим хлопотам своих влиятельных друзей, которым удалось добиться у царя замены уже решенной ссылки в Сибирь или Соловецкий монастырь. Летом 1820 г. по пути с Кавказских минеральных вод в Кишинев, куда была переведена канцелярия Инзова, Пушкин приехал в Керчь.

karlo-bossoli-kerch-so-storony-eni-kale

С огромным душевным волнением ступил он на землю древнего Паптпкапея. «Здесь увижу я развалины Митридатова гроба, здесь увижу я следы Пантикапей, думал я», — писал Пушкин в письме к брату. А в своем дневнике он отмечает: «Я тотчас отправился на так названную Митридатову гробницу (развалины какой-то башни); там сорвал я цветок для памяти и на другой день потерял без всякого сожаления». Пушкин был крайне разочарован тем, что он увидел; он ждал совсем другого. «Развалины Пантиканей не сильнее подействовали на мое воображение, — записывает он в дневнике. — Я видел следы улиц, полуразрушенный ров, старые кирпичи и только». То же разочарование звучит и в письме к брату, написанному уже после прибытия Пушкина из Крыма в Кишинев: «На ближней горе посреди кладбища увидел я груду камней, утесов, грубо высеченных, — заметил несколько ступеней, дело рук человеческих. Гроб ли это, древнее ли основание башни — не знаю. За несколько верст остановились мы на Золотом холме. Ряды камней, ров, почти сравнявшийся с землею, — вот всё, что осталось от города Пантикапей».

Холмы Тавриды, край прелестный, Я снова посещаю вас… Л. С, Пушкин

Холмы Тавриды, край прелестный,
Я снова посещаю вас…
А. С. Пушкин

Разочарование Пушкина нетрудно понять. Воспитанный в духе глубокого преклонения перед классической древностью, великий поэт сам нередко, особенно в раннем периоде своего творчества, обращался к образам древнегреческой мифологии, античным поэтам — Анакреону и особеппо Овидию. Как и знаменитый римский поэт, Пушкин оказался в изгнании на далеких берегах Чёрного моря:

В стране, где Юлией венчапный
И хитрым Августом изгнанный
Овидии мрачны дни влачил.

В ряде стихотворений он сравнивает свою судьбу с судьбой древнего поэта. И поэтому Овидий особенно близок ему. К нему он часто обращается в период своего изгнания на юге.

pantikapea2
Глубокое преклонение перед великим наследием античной культуры, знакомые картины Афинского акрополя с его Парфеноном и другими величественными храмами, раскопок Помпеи рисовали его воображению подобные же картины па черноморском берегу. Плохо представляя себе состояние археологических памятников Причерноморья, Пушкин ожидал увидеть и на овеянных древними легендами берегах Чёрного моря величественные остатки тех далеких времен, осязаемые и зримые остатки славы древних греков — руины городов с колоннадами храмов, театрами, площадями и статуями. Естественно, что увиденные жалкие остатки поначалу должны были глубоко разочаровать его пылкое воображение. Тем не менее Пушкин не сомневался в том, что «много драгоценного скрывается под землею, насыпанной веками», но что для исследования этих богатств правительство не отпускает достаточных средств и не хватает опыта людям, занимающимся этим.

Несмотря на первоначальное разочарование, посещение Крыма оставило глубокий след в сознании великого поэта. Он неоднократно вспоминает «волшебный край», «холмы Тавриды, край прелестный». Разочарование прошло, Пушкин тоскует по крымским берегам, он мечтает вновь вернуться туда:

И вновь таврические волны
Обрадуют мой жадный взор.
Волшебный край! Очей отрада!

И еще через десять лет, в 1830 г., в «Путешествии Онегина», Пушкин вспоминает о своем знакомстве с Тавридой:

Воображенью край священный;
С Атридом спорил там Пилад.
Там закололся Митридат…

Спустя пять лет после Л. С. Пушкина, в 1825 г., Крым посетил н Л. С. Грибоедов. Он добывал в Херсонесе возле Севастополя и Феодосии, где «местами торчат обрушенные, ветхие стены италийцев, греков и готфов (готов, — II. />.), судя по тому, кто какие книги читает и которым верит».

feodosiya-1932

В Феодосии были более заметны следы средневековых генуэзских памятников, чем античных, и в связи с этим недоумение Грибоедова вызывает присвоение городу его древнегреческого названия — Феодосия. «Отчего, однако, — вопрошает он, — воскресло имя Феодосии, едва известное из описаний древних географов, и поглотило наименование Кафы, которая громка В стольких летописях европейских и восточных?». С горечью отмечает Грибоедов варварское отношение к памятникам древности, «дух разрушения»: «Ни одного здания не уцелело, ни одного участка древнего города не взрытого, не перекопанного. Что ж? Сами указываем будущим народам, которые после нас придут… , как им поступать с бренными остатками нашего бытия».

feodosiya-karlo-bossoli-1856-god

В том же году, что и Пушкин, путешествие в Крым совершил известный писатель и переводчик, член Российской Академии, отец трех сыновей-декабристов Иван Матвеевич Муравьев-Апостол, материалами которого пользовался великий поэт при написании «Бахчисарайского фонтана». Страстный поклонник античной древности, Муравьев-Апостол облёк своё сочинение «Путешествие в Тавриду в 1820 году» в романтическую форму. Виденное часто разочаровывало его, как и Пушкина, и он описывал не то, что видел на самом деле, а то, что представлялось его воображению, что он ожидал увидеть. Особенно ярко этот приём проявился в описании Ольвии, которую Муравьев-Апостол посетил по пути из Одессы в Крым. Голую степь он покрывает храмами и богатыми домами, некогда бывшими здесь; ему видятся многолюдные шумные площади, встречи друзей, оживленная торговля и корабли, стоящие в гавани. Он не мог примириться с «печальным впечатлением», Ольвиею на него произведенным. «Все изрыто здесь! все ископано! увы! нет покоя и праху бедных ольвиополитанцев, — восклицает он, — от потомства угнетавших некогда их варваров!».

Очень интересны сведения Муравьева-Апостола о хищнических раскопках на территории древнего города. «Вместо того, — пишет он, — чтобы, следуя методе, систематически делать ископания, которые, без всякого сомнения, довели бы до какого-нибудь весьма любопытного открытия, здесь мужик с заступом идет, куда ему заблагорассудится, добывать денежек и горшков. Разроют ли где могилу и найдут ли основание здания, тут берут камень на строение, мрамор на известь, и оттого, где ни ступишь здесь, то увидишь обломки камня или отбитые от урн ушки. Нельзя в этой картине без ужаса видеть, что то, чего не успело и все разрушающее время, то довершается теперь рукою невежества!».

Не менее интересно описание того, как местные мальчишки отыскивают монеты и лимане: «Мальчики с решетами идут на реку; входят по пояс в воду; берут со дна песок, насыпают его в решета, трясут, промывают и — возвращаются домой с пригоршнею медалей, а иногда и с двумя. Это неминуемо удается каждый день и сделалося промыслом для здешних поселян, которые часть находки своей отдают управителю, а другую продают любопытным посетителям сего места». Такую картину можно иногда наблюдать и сегодня — и по сей день парутинские ребята после сильных восточных ветров спускаются к лиману и собирают между камнями древние монеты, и сегодня, как и полтораста лет тому назад, редко они возвращаются с пустыми руками. Можно себе представить, сколько тысяч, а скорее десятков тысяч, монет было здесь найдено за полтора столетия.

Раскопки конца XVIII и начала XIX века можно охарактеризовать, как период «генеральской» археологии. На Керченском и Таманском полуостровах, в низовьях Днепра и Буга, лишь недавно отвоеванных у Турции, власть находилась в руках военных. Здесь возводились укрепления, строились казармы, для чего добывали камень и глину для выделки кирпича. При этих работах из земли нередко извлекались древние предметы, среди которых попадались и художественные изделия из серебра и золота. Большая часть их растаскивалась солдатами: для них золото было лишь драгоценным металлом, который можно было продать. Таким образом безвозвратно погибло немало ценных предметов древнего искусства. Но кое-что из находок приходилось передавать и в руки высших офицеров, отправлявших ценности по инстанциям в Петербург, где они попадали в императорский Эрмитаж.

По распоряжению воинских начальников кое-где стали производить раскопки и со специальной целью отыскания древних драгоценных предметов. В роли «археологов» в то время обычно выступали генералы и полковники, не имевшие, разумеется, ни малейшего представления ни о том, как следует производить раскопки, ни о научной ценности находок. Их интересовал лишь блеск золота, все же остальное, как не представляющее, с их точки зрения, художественной ценности, попросту выбрасывалось и уничтожалось. Разумеется, раскопки эти никак не документировались и поэтому «генеральские» раскопки ничего для науки сегодня не дают — о раскопанных памятниках судить невозможно, в лучшем случае от них сохранились лишь разрозненные драгоценные предметы древности.

 

mech1

Первые раскопки большого скифского кургана, о которых нам известно, были произведены более двухсот лет тому назад. В 1763 г. по поручению генерал-поручика Алексея Петровича Мельгунова, по словам Екатерины II, «очень и очень полезного человека государству», бывшего в то время губернатором Новороссийского края, приступили к раскопкам так называемой Червонной могилы, или Литого кургана, в 30 верстах от Елисаветграда (современного Кировограда). Хотя раскопки не были доведены до конца (они были прекращены «за наступившим холодным временем», и специальным ордером было приказано распустить рабочих, уплати» им 70 рублей), в кургане были найдены замечательные драгоценные вещи. Их было приказано передать коменданту крепости Святой Елисаветы для дальнейшего препровождения в Петербург Екатерине II.

litoy

Меч из Литого кургана

Наиболее интересной находкой из могилы скифского вождя VI века до н. э. является меч в обложенных золотом ножнах. Золотая обкладка украшена изображениями фантастических существ с туловищем быка и хищника, хвостом в виде скорпиона, головой то барана, то орла, то льва и с крыльями в виде рыбы со звериной головой. У каждого чудовища в вытянутых руках натянутые луки. Вещь эта древневосточного переднеазиатского происхождения, а о том, каким образом она могла попасть в могилу скифского вождя, речь впереди.

crimean_gold-1

 

Помимо меча, в Литом кургане была найдена золотая диадема и множество других украшений, которые вошли в науку под названием Мельгуновского клада. Предпринятые в конце прошлого века поиски Литого кургана с целью его доследования не увенчались успехом — курган найти так и не удалось.

В самом конце XVIII века начальником инженеров в Тамани генералом Вандервеиде были произведены первые раскопки курганов на Таманском полуострове. О них известно лишь из книги английского путешественника Эдварда Дэниэла Кларка, посетившего Керчь и Тамань в 1800 г. Судя по описанию Кларка, Вандервейде раскопал большой курган возле станицы Сенной па Таманском полуострове (древняя Фанагория — столица «азиатского» Боспора). В нём оказался каменный склеп, в котором был погребен, по-видимому, весьма знатный человек, о чём можно судить по тем немногим вещам, что удалось сохранить из найденных в нём. Как сообщает Кларк, солдаты, производившие раскопку кургана, украли все, что сочли ценным, и успели скрыть от начальства, остальное же, не казавшееся достойным внимания, было уничтожено. Генералу Вандервейде достался только массивный золотой браслет в виде свернувшейся змеи с двумя украшенными рубинами головками на концах.

drakon-braslet

В самом начало XIX века первые раскопки были проведены и в Ольвии. Их вёл инженер-генерал Петр Корнильивич Сухтелен. Сделанные им открытия (о которых почти ничего неизвестно), в частности находки ольвийских монет, окончательно подтвердили правоту Палласа и Сумарокова в определении местоположения Ольвни у села Парутина.

В 1811 г. недалеко от Керчи производил раскопки командир 12-го егерского полка генерал Семен Георгиевич Гангеблов. Затратив 600 рабочих дней, он срыл курган, но ничего в нём не нашёл, так как попросту не дошёл, да и не мог дойти до могилы: он приказывал копать, не углубляясь ниже современного уровня дневной поверхности.

Ещё через несколько лет, в 1817—1818 гг., раскопками курганов на Тамани занимался инженер-начальник Фанагорийской крепости полковник Парокия. О его раскопках сохранились самые скудные сведения. Известно лишь, что в одном из курганов он нашёл золотой венок, перстень и несколько серебряных чаш, а в другом — золотую цепь и серьги. Достойными упоминания в то время, как мы уже могли убедиться, считались только изделия из благородных металлов.

В эти же годы были сделаны и многие случайные находки, порою весьма интересные и ценные.

Отчёты путешественников, драгоценные находки, поступившие в Петербург и поднесенные Екатерине II, а затем и её преемникам, заставили высшие власти обратить внимание на памятники древности Причерноморья. К этому побуждало прежде всего стремление пополнять сокровищницу императорского Эрмитажа. Впрочем, в России интерес к древностям пробудился значительно раньше…

zv-stil-sibirskaya-kollekciya-petra-i-5-4vv-do-n-e

Ещё в 1718 г. Петр I издал специальный указ, в котором между прочим говорилось: «.. .ежели кто найдет в земле или воде какие старые вещи, а именно: каменья необыкновенны… какие старые надписи на каменьях, железе или меди, или какое старое, необыкновенное ружье, посуду и прочее все, что зело старо и необыкновенно, — також бы приносили, за что будет довольная дача, смотря по вещи, понеже, не видав, нельзя положить цены». Эти древности должны были пополнять петровскую Кунсткамеру — музей самых разнообразных редкостей, основанный в Петербурге в 1714 г. Они заложили основу и так называемой Сибирской коллекции Петра, содержащей многие замечательные произведения скифского искусства. Петр требовал не только доставления ему найденных древних раритетов, но и точных данных об условиях и место находок. «Где найдутся, — указывал он, — такие, всему делать чертежи, как что найдут». Но к концу XVIII веке петровские указы были забыты. Памятники древности разрушались, безжалостно расхищались и гибли безвозвратно. Особенно ярко это проявилось на недавно присоединенной к России территории северного Причерноморья — Новороссийского края.

the-territory-of-the-scythians

В 1804 г. на юг был командирован петербургский академик Г. К. Э. Келер с целью обследования древних памятников, а в следующем году по его докладу было издано правительственное распоряжение об ограждении от уничтожения и расхищения крымских древностей. Однако начавшийся в 20-е годы XIX веке быстрый рост Керчи привёл к началу и массового уничтожения, и расхищения памятников древности, которые разбирались местными жителями, часто по распоряжению самих местных властей, для возведения казённых и частных построек.

В 1821 г. Келер был повторно командирован в Крым. Результатом этой поездки была составленная им записка «О сохранении и возобновлении о Крыму памятников древности и об издании описания и рисунков оных». В ней содержался перечень памятников, «коих сохранение должно быть поручено губернаторам и местному начальству». Записка Келера имела большое значение в деле организации планомерных исследовании па Керченском полуострове и охраны древних памятников.

Так путешественники и академики, выдающиеся деятели русской культуры, генералитет разными путями и побуждаемые разными стремлениями привлекали внимание общественных кругов и высших властей сановного Санкт-Петербурга к южнорусским древностям. Это были первые, еще весьма неуверенные, шаги в их исследовании.

Исчезнувший народ.

И.Б. Брашинский. В поисках скифских сокровищ.

Исчезнувший народ
«В поисках скифских сокровищ». Введение.

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован.Необходимы поля отмечены *

*