Воскресенье , 11 Апрель 2021
Домой / Новое время в истории / Карахарманское сражение. Ход и результаты.

Карахарманское сражение. Ход и результаты.

Владимир Николаевич Королёв.
«Босфорская война».

Глава VIII. КАРАХАРМАНСКОЕ СРАЖЕНИЕ.
2. Ход и результаты.

В литературе встречаются разные версии начала Карахарманского сражения 1625 г. По А.Л. Бертье-Делагарду, турецкий флот, приближаясь к Карахарману, «вероятно, шёл очень медленно, к тому же растянулся и расстроился… так что из 43 галер… только 21 оказалась в решительную минуту под руками».

Казаки, скрывавшиеся в плавнях, «всё это видели», «не стерпели и неожиданно ударили на турок». Впрочем, автор далее утверждает, что казаки «по своему обыкновению подошли как можно ближе, чтобы, не будучи примеченными, начать бой неожиданно; но это не совсем удалось, и флот встретил их в готовности. Козаки, пользуясь совершенной тишиной моря, бросились на рассыпанные галеры…»

«Всеобщая история о мореходстве» подаёт дело так, что капудан-паша искал казаков и наконец «нашёл морских разбойников и вступил с ними в сражение». Один из авторов уверяет, что османский флот даже «настиг» казаков, возвращавшихся от Константинополя. Согласно И.В. Цинкайзену, капудан-паша «встретился… с пиратским флотом» и «ни на миг не поколебался» принять в открытом море предложенный бой с мощным неприятелем. М.А. Алекберли, наоборот, утверждает, что казачий флот, «не колеблясь, принял бой, навязанный ему сильным неприятелем в открытом море».

По большинству источников, события развивались совсем не так. В известиях посольства Т. Роу от 30 июля 1625 г. рассказано, что капудан-паша отправился с флотом в сторону Босфора «и на следующее утро, на рассвете и в густом тумане, столкнулся с флотом казаков… и так смешался с ними, что не мог ни воспользоваться своим строем из-за опасности для своих собственных галер, ни уклониться от них (казаков. — В.К.) без боя. Таким образом вовлеченные в бой, казаки неистово начали атаку…» В письме Ф. де Сези от 5 октября (25 сентября) также говорится, что казаки «храбро атаковали» турецкий флот.

Мустафа Найма сообщает, что когда флот Реджеб-паши находился у Карахармана, «показались казацкие чайки; сделано затем приготовление к бою», но с капудан-пашой была только часть флота. «Пользуясь этими обстоятельствами, проклятые смело ударили на галеры…» Сражение началось «с самого утра».

Йозеф фон Хаммер, основываясь на османских же источниках, пишет, что галеры турок шли в семи-восьми милях от Карахармана, «когда раздался крик с мачты: «Козлиные бороды» (так они называли казаков). Все было приготовлено для их встречи… Казаки, увидев рассеянный флот и штиль, стремительно погребли в атаку…»

Как видим, источники недвусмысленно говорят о том, что казачья флотилия не находилась в засаде и что турки её не нашли и не догоняли — они просто столкнулись с нею. В этих условиях «великий адмирал», конечно, не мог ни навязать бой, ни уклониться от него: пришлось вступить в сражение, так как не оставалось ничего другого. У Реджеб-паши не было времени «все приготовить для встречи», в первую очередь — собрать галеры; можно было только сделать поспешные и самые элементарные приготовления перед тем, как казаки начнут жестокий абордажный бой.

Для последних встреча также явилась неожиданной, но, лучше организованные и управляемые, более стремительные, решительные и смелые, а может быть, и шедшие более компактно, казаки первыми кинулись в атаку.

Резко противоречат изложенным известиям замечание Эвлии Челеби, что Реджеб-паша атаковал 300 казачьих судов на Чёрном море, и утверждение М. Бодье, что капудан-паша «несколько дней спустя (после того как вышел из Босфора в Чёрное море. — В.К.)… встретил казаков, окружил их своими многочисленными галерами, и поскольку у него было превосходство в судах, людях, пушках, он напал на них». Однако Эвлия говорит кратко и в общем плане обо всем сражении, а М. Бодье, который ошибается с «несколькими днями», вряд ли имел более точную информацию, чем посол его страны в Стамбуле.

Теперь рассмотрим изложение начального периода сражения в «прояхьяевских» источниках. «Капитан» Иван говорит только, что казаки, «направляясь на осаду Константинополя, встретились с турецкими галерами и сходу сразились», и это не противоречит известиям английского и французского посольств и турецким сообщениям. Но Р. Левакович и за ним В. Катуальди рисуют другую картину.

Р. Левакович пишет, что 6 августа 1625 г. «ветер стал более свежим и появилась зыбь, очень неблагоприятная» для Яхьи и казачьей флотилии, а «вместе с зыбью и ветром, который становился все сильнее и был встречным для казаков», появились и галеры, «которые с попутным ветром и надутыми парусами пришли захватить 130 лодок» Яхьи. При этом адмиральская галера пошла прямо на судно, в котором находился Яхья — претендент на пристол. По В. Катуальди, галеры «пошли под полными парусами прямо на ладьи» казаков, причем адмиральский корабль направился на ладью Яхьи.

Далее мы увидим, что ветер сыграл решающую роль не в начале сражения, а уже по его ходу, и что не галера капудан-паши атаковала лодку Яхьи, а наоборот, казаки атаковали эту галеру. Возникающая «зеркальность отражения» заставляет полагать, что Р. Левакович имел в своём распоряжении известие о действительном ходе сражения, но намеренно исказил первоначальный источник, приспосабливая его показания «под Яхью» и выпячивая самозванца на первый план.

По сведениям английского посольства, казаки бросились на абордаж, «имея по 3—4 лодки на каждую галеру». Мустафа Найма же во много раз увеличивает это соотношение и заявляет, что каждая галера «имела против себя… почти по двадцать чаек». Сообщение Наймы принимают на веру П.А. Кулиш, М.С. Грушевский и Ю.П. Тушин. Впрочем, Йозеф фон Хаммеру и И.В. Цинкайзену и этого числа показалось мало.

«От двадцати до тридцати судов, каждое с пятьюдесятью казаками, — пишет первый ученый, — погребло против каждой галеры…» «Как фурии, — читаем у И.В. Цинкайзена, — ринулись их малые лодки по 20—30 сразу на каждую из тяжёлых галер…»

С этими цифрами согласны Н.И. Костомаров («двадцать и даже тридцать чаек возились около одной галеры»), Н.А. Смирнов и М.А. Алекберли. Только А.Л. Бертье-Делагард несколько уменьшает цифры, полагая, что на галеру «пришлось по десяти и даже по двадцати и более челнов».

На наш взгляд, все эти большие соотношения не заслуживают никакого доверия. Затем мы увидим, что, по турецкому источнику, на главную адмиральскую галеру ворвалось 200 казаков. Мы уже упоминали свидетельство Г. де Боплана об обычном участии в абордаже половины экипажа чайки. Если предположить, что в данном сражении в абордаже участвовало даже две трети экипажа каждого казачьего судна (приблизительно 33 человека из 50), то для образования упомянутого десанта в 200 человек потребовалось бы не более 6 чаек. И наоборот, 200 участников десанта с 10—20 чаек составляли бы только от двух пятых до одной пятой их экипажей, что кажется нереальным хотя бы из-за ожесточенности боя. Кроме того, 20—30 казачьим судам было бы очень непросто пришвартоваться к одной галере.

Наконец, если мы принимаем общий состав флотилии в 130 судов, то на каждую из 21—22 галер должно было приходиться примерно по шесть чаек. Это немало: Мустафа Найма подчеркивал, что при благоприятном ветре «двадцати (чаек. — В.К.) мало против галеры», тогда как во время совершенного штиля, который как раз и был в начале сражения, с ней может успешно бороться и одна чайка. Так что, полагаем, гораздо ближе к истине сведения посольства Т. Роу, а отнюдь не сообщение Наймы.

Последний источник замечает, что «ужасный штиль… не допуская подать взаимную помощь, каждую галеру оставлял собственной участи» и что только на девяти галерах находились янычары. По мнению Наймы, соотношение числа галер и чаек, янычар и казаков было опасным для османской эскадры. Но в целом, учитывая разные классы сражавшихся судов и галерную артиллерию, превосходство сил находилось на стороне турок.

«Что казакам недоставало из других средств борьбы, — впрочем, замечает, касаясь этого сражения, И.В. Цинкайзен, — то возмещали они отвагой атаки и преимуществом личной храбрости».

Описывая ту же битву, Мустафа Найма дал казакам и их военно-морской деятельности самую высокую оценку:

«Смело можно сказать, что более дерзкого народа, чем казаки, менее заботящегося о жизни, менее питающего страх к смерти, найти на земле невозможно. По свидетельству лиц, понимающих толк в морском деле, сволочь эта ловкостью и мужеством в подобных на воде сражениях более страшна, чем другой какой-либо народ…»

Это эмоциональное признание весьма знаменательно для официального хрониста Османской империи, особенно если учесть, что тогдашними главными врагами Турции на море, кроме казачества, были Венеция с её великолепным, «эталонным» флотом и великая Испания — владычица Атлантики и Америки, обладавшая громадными океанскими военно-морскими силами.

Отвагу казаков при Карахармане А.Л. Бертье-Делагард определяет как «отчаянное мужество» («лезли на абордаж с отчаянным мужеством»), но думаем, что здесь подобрано не слишком удачное выражение. Казаки, вовсе не считая свое положение безнадежным, первыми атаковали и надеялись победить, а отчаянно сопротивлялись оборонявшиеся турки. Точнее выражается П.А. Кулиш: «Мусульмане бились отчаянно, казаки бешено». Собственно, об этом прямо говорит Найма:

«Началась ужасная битва, в которой мусульмане сражались с несказанным мужеством и крайним отчаянием…»

Сильнейшей атаке подверглась капудана — флагманский корабль главнокомандующего флотом, великолепно украшенная галера, несшая на грот-мачте особый красный флаг с изображением серебряного меча и арабесок и на корме три роскошных фонаря и имевшая больше обычного матросов, солдат, гребцов (7 рядов) и пушек.

По словам Мустафы Наймы, «корабль капудан-паши оказался в страшнейшей опасности и едва не стал добычей разъяренной сволочи, ибо проклятые, узнав его по трем фонарям, украшающим корму, бросились на него с яростью с боков и спереди, потому что сзади [он] был обсажен орудиями и многочисленным ручным оружием. Несмотря на густо падающие трупы, двести негодяев взобрались на корабль, ожесточеннейший бой начался на палубе, и от носа корабля до мачты всё пространство так было завалено телами неверных, что пробраться уже было невозможно».

Незавидное положение флагманской галеры заметно усугубилось тем, что, согласно последнему источнику, её гребцы, «все собранные из казацких пленников, перестали работать веслами и, наверное, ударили бы с неприятелем на мусульман, если бы им прежде не заковали ноги в железо».

Д.И. Эварницкий замечает, что атаковавшим казакам «помогали гребцы-невольники тем, что, бросив весла, перестали управлять галерами». Это, конечно, сказано неточно, потому что гребцы и до того не управляли кораблями. А.Л. Бертье-Делагард отмечает

«для ясности дела, что мужество Козаков и нечаянность их нападения (в морских боях. — В.К.) имели огромное значение, но не меньшее имело также и то обстоятельство, что невольники, большею частью те же козаки, как только начинался абордаж галеры, бросали весла, переставали грести и тем лишали галеры возможности управляться и двигаться; так и было на капитане, да, вероятно, и на других (галерах. — В.К.)».

С автором в целом можно согласиться, добавив только, что источники не подтверждают обычное большинство пленных казаков среди рабов на галерах и что Найма прямо не говорит об отказе работать веслами на прочих кораблях эскадры, однако предполагать это можно по замечанию об отсутствии при штиле взаимопомощи между галерами, т.е. об их обездвижении.

Известия английского посольства от 30 июля и письмо французского посла от 5 октября (25 сентября 1625 г.) сообщают о бое на капудане короче, но в том же смысле и с дополнительными подробностями.

«Дважды они (казаки. — В.К.), — говорится в известиях, — подступали к грот-матче адмирала турок, убив 3 (людей. — В.К.) у штурвала и разбив руль, который опять был прикреплен 4 христианскими невольниками…» Казаки, читаем в письме, «были уже на реале, обрубая снасти и снимая румпель, поставив пашу моря в бедственное положение».

Наконец, Э. Дортелли, ссылаясь на очевидцев сражения, сообщает, что казаки «уже было завладели рулем реалы». Правда, под воздействием А.Л. Бертье-Делагарда, понимавшего эту фразу как фигуральное выражение, переводчик Н.Н. Пименов в полной русской публикации Э. Дортелли «руль реалы» заменил «кормовой частью адмиральской галеры». Сам же А.Л. Бертье-Делагард замечает, что в публикации дан хотя и не дословный, но зато более точный перевод. На этом примере видна необходимость, по крайней мере во многих случаях, дословного, а не художественного перевода источников: из сравнения текстов Э. Дортелли, английских известий и Ф. де Сези ясно видно, что итальянец писал о конкретном руле галеры, а не о фигуральной корме.

Вместе с тем вся палуба капуданы стала ареной ожесточенной схватки. Казаки действительно были уже на корме и почти завладели ею, поскольку для турок речь шла о потере руля. В этом отношении неточен Й. фон Хаммер, который, также прибегая к фигуральному обороту, говорит, что 200 казаков («пара сотен») «взяли свои души, как сабли, в зубы и ринулись сломя голову на судно; они пошли на абордаж и прорвались до средней мачты». А.Л. Бертье-Делагард замечает, что эта фраза тюрколога «в военно-морском смысле… ничего не поясняет, а добраться до большой мачты не особенно много значит». Другое дело — завладеть кормой.

«На галерах, — пишет историк, — рули делались весьма простого устройства: большего размера, конечно, но по существу такие же точно, как на современных морских шлюпках; таким образом, самый руль, дерево, наложенное на его вершину, которым руль вращают (румпель), и рулевые… находились на корме. Частью поэтому, а частью и по многим иным, еще более важным причинам на корме же, великолепно убранной резьбой, роскошными тентами, коврами и флагами, помещался на троне (буквально) сам капитан, окруженный своими главнейшими подначальными благородными и свободными рыцарями и лучшими воинами, которые составляли главную оборону галеры; тут же на корме был склад провизии, стояли крупнейшие орудия для боя и мелкие для удержания в повиновении прикованных к галерным скамьям невольников или наемников, и тут же, наконец, поднимался флаг (знамя) галеры».

«Таким образом, — заключает А.Л. Бертье-Делагард, — на корме сосредоточивалось, оттуда исходило все управление и вся защита галеры… Из сказанного можно видеть, что корма галеры по своему значению была отчасти тем же, что капитанские мостик и рубка на теперешних кораблях, но еще важнее и существеннее для жизни и действия галеры, — это была ее голова и сердце, ее святое место. Теперь будет понятно… выражение д’Асколи: овладели рулем, — что значит, в сущности, овладели жизненным узлом галеры, её кормою, без чего нельзя овладеть рулем».

Повторим, что, по Э. Дортелли, казаки «было завладели рулем». Последующая роковая роль кормовых орудий показывает, что полностью завладеть кормой не удалось.

Согласно хронике Мустафы Наймы, «когда другие корабли полагали, что адмиральский уже тонет, опустошенный казаками, почти сверхчеловеческое мужество доблестной его команды одержало тогда превосходнейшую победу, ибо как только освободили палубу от приступа проклятых, выстрел, данный с одного и с другого борта, отправил множество чаек в морскую пучину». Иными словами, янычарам и морякам капуданы крайним напряжением сил все-таки удалось отбить абордаж, а вслед за тем турецкие пушкари произвели по удачному выстрелу из бортовых орудий.

Й. фон Хаммер, ссылаясь на разные источники и ничего не говоря о действии упомянутых орудий, утверждает, что это «пушки кормы потопили подступавшие с обоих бортов суда». Так или иначе, корабельные орудия помешали продолжению абордажа, который мог возобновиться с новой силой. И.В. Цинкайзен полагает, что адмиральский корабль, «вероятно, был бы потерян, если бы не был спасен применением своей тяжелой артиллерии».

Р. Левакович и на его основе В. Катуальди рисуют эти драматические события иначе.

«Турецкая реала, — уверяет францисканец, — шла прямо, чтобы захватить лодку, в которой находился султан (Яхья. — В.К.), и до того потопила две казачьи лодки, и, проходя над второй, повредила свой руль таким образом, что ею нельзя было управлять и преследовать султана. Когда казаки увидели это, они напали на нее, и если бы не подоспел ей на помощь отряд галер, то ей бы пришлось плохо, поскольку казаки уже начали взбираться на нее. Началась рукопашная и продолжалась несколько часов; султан находился все время впереди, чтобы могли его видеть…»

В. Катуальди пишет, что неизвестно, почему адмиральское судно направилось на лодку Яхьи:

«потому ли, что узнало в ней ту, которая вела отряд, или случайно», — и продолжает: «Ещё немного, и оно было бы захвачено казаками, которые, узнав его по трем фонарям, окружили со всех сторон и полезли на него с саблями и дубинами. Они уже были на палубе у средней мачты, и гребцы… побросали уже весла, как выстрелами из кормовых орудий были потоплены ладьи, находившиеся с одной стороны судна, с другой — к нему подошли на помощь другие две галеры, открывшие по ладьям сильный артиллерийский огонь. Казаки, однако, были отброшены лишь после больших усилий…»

Как видим, у Р. Леваковича также были сведения о повреждении руля капуданы, но причина поломки приведена другая. Освещение же событий в целом повернуто «с прицелом» на Яхью. Кстати сказать, претендент во время схватки едва ли мог находиться впереди с той целью, чтобы его могли видеть: у него не было казачьего опыта абордажного боя, а сам этот бой существенно отличался от битвы в поле с полководцем впереди войска.

В. Катуальди заметил некоторую конкретную нелепость, относящуюся к «поворачиванию» событий в сторону Яхьи, и попытался исправить положение объяснением курса капуданы. Почти вся остальная информация итальянского автора основана на труде Й. фон Хаммера. Похоже, и две галеры, подошедшие на выручку к капудане, появились потому, что тюрколог при описании сражения кроме капуданы упоминает еще две галеры, не говоря, однако, об их помощи флагману.

Казаки яростно атаковали и патрону — корабль второго адмирала турецкого флота, несший на грот-мачте флаг с изображением серебряных пушек и, как и капудана, вооруженный сильнее рядовой галеры. Должность терсане кетхудасы тогда занимал Мемибег.

«Галера кетхуды адмиралтейства, — сообщает Муста-фа Найма, — находилась в неменьшей опасности и с равным же мужеством одолела своих налетчиков».

Й. фон Хаммер тоже говорит, что галера Мемибега «была близка к взятию», и, кроме того, добавляет, что «и галера Пияле выдержала очень жаркий бой». Тюрколог не указывает должность Пияле, а А.Л. Бертье-Делагард по упоминанию в сражении реалы полагает, что он был третьим адмиралом османского флота, т.е. терсане агасы. Не можем в точности сказать, так ли это, учитывая, что обычно терсане агасы оставался «наместником» капудан-паши во время его отсутствия в Стамбуле. Турецкая риала, галера третьего адмирала, несла на грот-мачте флаг с изображением трех серебряных пушек в красном поле.

Казаки абордировали и прочие суда эскадры, и Найма отмечает, что «много других кораблей уже становилось добычей разгоряченного иноверства».

Турецкую эскадру, находившуюся на краю гибели, спасло резкое изменение погоды. Согласно депешам английского посла от 30 июля, 11—12 августа и 24 сентября 1625 г. , в ходе сражения, проходившего сначала в тумане, «появилось солнце, так что галеры могли применить свои большие ядра, и поднялся ветер», который был сильным. В письме Ф. де Сези от 5 октября (25 сентября 1625 г.) также говорилось, что когда казаки «были уже на реале», поднялся «в высшей степени свежий северный ветер». Собственно говоря, начинался шторм, и Э. Дортелли прямо указывал на «поднявшуюся сильную бурю».

По Т. Роу и Ф. де Сези, ветер оказался «слишком сильным для фрегатов» казаков: «дурная погода затопляла их лодки»; турецкие же галеры, как сообщает Э. Дортелли, напротив, «могли двинуться против неприятеля на всех парусах».

У Мустафы Наймы читаем, что «уже мусульмане, видя неминуемую гибель, падали на лицо, прося о помощи Бога, когда ужасная тишина… с приближением сильного ветра счастливо развеялась. Наполняются паруса, жизнь и надежда возвращаются в сердца отчаявшихся воинов…»

Сильный ветер и начавшееся волнение, с одной стороны, не только чрезвычайно затруднили действия казаков, но и стали угрожать серьезной опасностью их судам, а с другой — оказали огромную помощь галерам, которые теперь могли свободно двигаться и маневрировать. Произошёл решительный перелом в ходе сражения.

Источники единодушны в оценке той роли, которую сыграла перемена погоды. Участник сражения Иван говорил, что «если бы не судьба и море не разбросало бы казачьи лодки, то туркам бы не уйти». Э. Дортелли, имевший информацию от противоположной стороны, замечал: «По словам всех очевидцев, если бы в день битвы была тихая погода, то ни одна галера не вернулась бы обратно…»

В «известии» от 11 августа 1625 г., приложенном к письму Т. Роу Э. Конвею от 12 августа, говорилось, что «если бы не поднялся ветер, то под угрозой оказался бы весь его (капудан-паши. — В.К.) флот». Английский посол повторил и даже усилил свое замечание в письме Э. Конвею от 24 сентября:

«…несомненно, что если бы не поднялся ветер… то весь флот оказался бы в опасности быть отбуксированным к северу». Аналогичного мнения придерживался и Ф. де Сези, в письме которого на имя де ла Вий-о-Клера от 5 октября (25 сентября) читаем, что «если бы не поднялся к счастью для паши… ветер, то казаки разбили бы наголову его армию (имеется в виду флот. — В.К.)».

Наконец, в письме Л. Фаброни 1646 г. сказано, что «из-за бури, плохой погоды» казачьи суда «были рассеяны и не смогли завершить сражение».

Так же считают и тюркологи Й. фон Хаммер и И.В. Цинкайзен, работавшие с османскими источниками. У первого находим предположение, что «победа, вероятно, осталась бы за казаками, если бы не помощь ветра, который поднялся во время сражения, надул паруса галер, и последние отбили абордаж». Второй пишет о сильном турецком отпоре: казаки, ворвавшиеся на корабль капудан-паши, «сражались там как львы, человек против человека, часто до последнего из них находили смерть или из-за перевеса сил врага отбрасывались в лодки», — однако полагает, что «судьбу дня к счастью османов решили» успешное применение ими тяжелой артиллерии и «противный ветер, который чрезвычайно затруднил казакам бой».

Что ветер был именно противным для казачьих судов, И.В. Цинкайзен, видимо, выводит из указания Ф. де Сези о направлении ветра с севера: турецкая эскадра шла на юг, а казачья флотилия — на север. Но поскольку, по Т. Роу, галеры при встрече с противником сильно смешались с его судами, а погода изменилась в разгар сражения, вряд ли направление ветра сыграло какую-то особую роль.

Мнение Д.И. Эварницкого о решающем значении «противного ветра, под конец подувшего в глаза козакам», подверг критике А.Л. Бертье-Делагард, который заметил, что «дело совсем не в том, откуда подул ветер, да и козачьи глаза отвыкли бояться чего-либо, не то что ветра». Историк связывает «пояснение всех, что не поднимись свежий ветер, победа досталась бы козакам», с отказом рабов-гребцов выполнять свою работу:

«На веслах галеры двигаться не могли, а ветер давал им возможность поставить паруса (силами матросов, а не рабов. — В.К.), от чего у них получалась такая скорость хода, при которой они не только могли уходить от Козаков, но и топить их челны просто своим ходом».

Критика в основном справедлива, за исключением, может быть, последнего замечания: потопить чайку «тараном» для галеры было не так просто.

По английским известиям от 30 июля, из-за ветра «казаки были вынуждены прекратить сражение и вернуться к своим веслам». Французский посол также говорит, что дурная погода «заставила (казаков. — В.К.) удалиться» с палуб галер. Вероятно, прав В.М. Пудавов, считающий, что казаки «поспешили прекратить битву, удалиться от турок и спасать себя от бури». Отход с галер и возвращение на свои суда в условиях шторма и при сильном артиллерийском огне турок, согласно цитированным известиям, сопровождались «беспорядком». «Наступившие с этого момента замешательство и суета, — считает В. Катуальди, — продолжались несколько часов».

Итальянский автор приписывает Яхье доблестное поведение при отступлении (как Р. Левакович при абордаже):

«Яхья отважно пробивался сквозь толпу, становясь впереди своих и одушевляя их возгласами и примером, в расчете, что быстрота и сила ударов умалят значение помехи, причиняемой ветром и морем. С своей стороны, турки отчаянно бомбардировали неприятельские суда… Яхия ждал с минуты на минуту прибытия главного отряда; но последний, встретив противный ветер и непогоду, был рассеян по морю».

Согласно Мустафе Найме, сражение продолжалось «с самого утра почти до четвертого часа». По Й. фон Хаммеру, битва длилась «весь день напролёт», по И.В. Цинкайзену — «с раннего утра до позднего вечера». Р. Левакович сообщает, что одна рукопашная схватка на галерах заняла несколько часов. На основании этих указаний полагаем ошибочным утверждение французской истории морского флота и Ю.П. Тушина, что бой продолжался шесть часов.

Закончился он, как говорят турецкие источники, полным поражением казаков. Если верить Эвлии Челеби, то Реджеб-паша «опрокинул кресты» флагов всех 300 казачьих судов и захватил буквально все чайки. Сведения Мустафы Наймы, несколько менее фантастические, тоже весьма впечатляюще рисуют сокрушительное поражение казачьей флотилии.

С прекращением штиля и появлением сильного ветра, рассказывает хроника Наймы, «в несколько минут множество опрокинутых и разбитых лодок покрывает море тысячами неприятельских трупов, а из трехсот пятидесяти чаек едва лишь тридцать достигают берега, где горстка проклятых спасается бегством».

В ходе сражения (как сказано, почти до четвертого часа), по Найме, турки смогли потопить «только» 70 судов и «не иначе, как собрав все силы (43 галеры? — В.К.) сумели уничтожить их остаток.

По достижении такой прекрасной победы ночь проведена (эскадрой. — В.К.) в тех же водах; на следующий же день, кроме ста семидесяти забранных чаек, насчитано семьсот восемьдесят живых неверных, взятых в плен».

Результат сражения преподносился в Турции в качестве невероятной и огромной победы султанского флота. М.С. Грушевский уверен, что начало такому освещению было положено реляциями самого капудан-паши. В них, а затем и в известных османских источниках Карахарманская битва изображается «как огромный триумф турецкого оружия над козачеством, тоже, дескать, показавшим чудеса отваги, но все-таки разбитым турками».

Мустафа Найма утверждает, что описанный им бой 1625 г., по мнению разбирающихся в морском деле, «не может идти в сравнение ни с каким на свете». Хронисту вторят тюркологи.

«Это была, — уверяет Й. фон Хаммер, — самая блистательная победа, какую до сих пор одерживала над казаками османская морская мощь».

И.В. Цинкайзен пишет, что «эта морская победа, одно из немногих светлых пятен в те мрачные времена, чествована как одно из самых ярких военных дел. Не усомнились даже бесцеремонно поставить это сражение с пиратами в один ряд с битвой при Лепанто».

битва при Лепанто 1571 г.

Как известно, более чем за полвека до Карахармана, в 1571 г., близ Лепанто, у побережья Греции, встретились османский флот, насчитывавший до 230 галер и 66 галиотов под командованием Мудэзин-заде Али-паши, и флот «Священной лиги» (Испания, Венеция, Генуя и Ватикан), состоявший из более чем 200 галер под начальством принца Хуана Австрийского. Великое сражение закончилось разгромом турок, потерявших свыше 200 кораблей, в том числе 117 захваченных неприятелем, при потере союзниками только 15 галер. Следствием поражения для Турции явилась утрата гегемонии на Средиземном море.

Казалось бы, османы не должны были сравнивать поражение при Лепанто с победой при Карахармане, но именно о таком сравнении сообщал 24 сентября Т. Роу, известие которого И.В. Цинкайзен использовал как источник: «Этот морской бой ставят в один ряд с Лепанто и даже как еще более благоприятный по своему исходу…» И далее посол, поясняя причину более благоприятного результата, писал об опасности, в которой находился турецкий флот, и спасшем его ветре. Кажется, в Стамбуле сравнивали скорее не результаты двух сражений, а их величину и размах, что, разумеется, было бы лестно для казаков, если бы не утверждения об их разгроме.

Реджеб-паше была приготовлена торжественная встреча в столице империи. «Галеры, — писал 24 сентября Т.. Роу, — вернулись с Чёрного моря… Капитан-паша с триумфом доставил 270 несчастных казаков…» Куда подевались более 500 других пленников, неизвестно. В Золотой Рог триумфально привели и захваченные казачьи суда. Правда, их было не 300, как уверяет Эвлия Челеби, и даже не 170, а значительно меньше. Капудан-паша, по сообщению М. Бодье, «чтобы ещё больше отметить в Константинополе свою победу… велел отбуксировать до самого порта семнадцать… небольших лодок». Главнокомандующий, согласно Т. Роу, «был принят так, как если бы Помпеи снова закончил войну с пиратами, которые почти истощили Рим».

Если Реджеб-пашу сравнивали с Гнеем Помпеем Великим, то это сравнение было неправомерным, хотя и показывало силу и значение казачества. В 67 г. до н.э. Гней Помпеи Великий, имевший проконсульские полномочия в Киликии, Вифинии и Понте, усилиями римского военно-морского флота (13 эскадр и собственного подвижного отряда, состоявшего из 60 кораблей) и сухопутных сил разгромил пиратов Киликии, которые многие годы терроризировали Восточное Средиземноморье. При этом было убито 10 тыс. пиратов, примерно 20 тыс. пленено, в руки римлян попали 120 пиратских крепостей и баз, 98 кораблей и сотни небольших судов.

Разумеется, Карахарманское сражение и близко не имело таких последствий, которые можно было бы сравнить с последствиями победы Помпея. Но на Реджеб-пашу посыпались награды падишаха, и одной из них, как говорит М. Бодье, стало «повышение морского паши в должность каймакама».

Характеристика казачьих потерь, которую даёт Мустафа Нама, содержит внутренние противоречия. Первое из них заключается в том, что хронист сообщает о множестве потопленных судов и при этом сам же подчеркивает присущее им мореходное качество — значительную непотопляемость:

«Чайки их (казаков. — В.К.), искусно оплетенные камышом и прутьями, при сильном волнении не тонут, но почти заполняются водой, в которой погружённые по шею негодяи бьются до упаду».

В. Катуальди, обращая внимание на другое свойство казачьих судов — маневренность, именно в связи с Карахарманским сражением утверждает, что

«турки отчаянно бомбардировали неприятельские суда, но вреда им не наносили; построенные легко и снабженные двумя рулями, один на носу, другой на корме, казацкие ладьи ускользали от выстрелов и, наоборот, быстро подступали как раз в то время, как прекращалась стрельба из орудий».

Впрочем, контекст сообщения Наймы таков, что если бы не известные особенности чаек, то их при Карахармане потопили бы гораздо больше, хотя и 70 реально потопленных судов были бы огромным числом для казачьего флота.

Второе противоречие возникает собственно из цифр, приводимых Наимой. Если было потоплено 70 судов и захвачено 170, а всего, значит, потеряно казаками 240 судов, то, спрашивается, куда подевались ещё 110 судов из названного хронистом общего их числа 350? До берега, говорит он, добрались 30 судов, и если турки эти брошенные суда захватили, то они должны быть в числе 170. Если допустить, что турки 30 судов не нашли, то тогда их следует прибавить к казачьим потерям, которые будут исчисляться уже в 270 чаек, но при этом целыми все-таки остаются 80 судов казаков. Найма же рисует полный, абсолютный разгром казачьей флотилии и не ведёт речь ни о каких 80 не потопленных и не взятых судах.

Невзирая на это противоречие и имея под рукой гораздо меньшие цифры казачьих потерь, приводимые Т. Роу (о них скажем ниже), Йозеф фон Хаммер принимает сторону Наймы, повторяет его «разгромные» сведения и даже увеличивает число захваченных судов со 170 до 172. Н.И. Костомаров также повторяет цифры Наймы И вслед за Й. фон Хаммером пишет о самой блистательной победе, «какую когда-либо одерживали мусульмане над своими непримиримыми врагами козаками».

В общем верит Найме и Д.И. Эварницкий, который говорит о 780 пленниках, но неизвестно как определяет, что в сражении «было разбито» будто бы 270 чаек. Французская история морского флота в соответствии со сведениями Наймы указывает, что турки захватили половину казачьей флотилии.

Во французской же «Всеобщей истории о мореходстве», сообщающей о «великом числе» потопленных судов, вместе с тем встречаем иронический отзыв о триумфе «великого, адмирала»:

«Паша привёл в Константинополь 17 барок и 300 пленных с такою пышностию, как будто одержал одну из самых знаменитейших побед. Впрочем, сие торжество служило больше постыдным титлом слабодушия турков, нежели признаком их могущества».

И.В. Цинкайзен полагает, что «османские источники у Хаммера», «естественно, скорее несколько преувеличивают потери казаков», но приводит те же цифры Й. фон Хаммера, разве что уменьшая число пленных с 780 до «около 700». Однако далее учёный говорит о значительной потере в людях и у турок, о просьбе капудан-паши к Стамбулу прислать помощь и отправке её, о чем расскажем в дальнейшем. У Кулиша воспроизведены цифры Наймы со следующим мнением историка:

«В самом ли деле так много погибло казаков… или число захваченных в плен и уничтоженных чаек турецкими вестниками преувеличено, — во всяком случае казаки понесли здесь тяжкие утраты…»

Наиболее противоречив в оценке результатов сражения, пожалуй, А.Л. Бертье-Делагард. С одной стороны, он уверен, что

«список козачьих потерь — одно из самых сомнительных мест в… реляции, написанной турками, у которых обычны самые нелепые преувеличения, как только дело доходит до русских проклятников».

Мы уже отмечали, что историк не верит, что смогли уцелеть лишь 30 чаек. Он полагает, что 786 пленных«это далеко меньше, чем можно было бы ожидать по счёту взятых челнов — 172», и что 786 казаков могли снять только с 30 судов, а это «дает возможность думать, что остальные спаслись». У Э. Дортелли, продолжает А.Л. Бертье-Делагард, потеря казачьих судов показана минимальной (и об этих сведениях см. ниже), и «едва ли он мог не знать, если бы погибли все или почти все».

С другой стороны, историк заявляет о «вероятной гибели большей части участников боя — козаков»; они «отчаянно сражались целый день и, почти вырвав победу у турок, погибли от стихийной силы». Далее читаем у этого противоречивого автора:

«Сколько бы ни ушло челнов из-под выстрелов, но вполне возможно, что и на оставшихся немногие добрались до берега; да и те легко могли погибнуть в дунайских плавнях или ещё более в степях Буджака и Дикого Поля, когда тщились сухим путём пробраться в Сечь. Не невозможно, однако, что спаслось немало и, выждав несколько, на уцелевших челнах пробралось домой. Как бы то ни было, потери были громадны, и, может, именно потому и не находим сведений об этом деле в южнорусских источниках».

«Уцелевший клочок козачьей думы:
«По синему морю хвиля грае,
Козацькый корабличек разбивае…
Сорок тысяч вiйска витопляе,
Гей, сорок тысяч вiйска щей чотире«, — предполагает А.Л. Бертье-Делагард, — быть может, след этого страшного, беспримерного боя».

Полагаем, что цитированная дума с её поэтически преувеличенными потерями не имеет прямого отношения к Карахарманскому сражению. С А.Л. Бертье-Делагардом же произошёл казус: выразив недоверие турецким источникам, он в конце концов полностью поверил в трактуемый ими сокрушительный разгром казаков.

Из историков новейшего времени М.А. Алекберли вслед за И.В. Цинкайзеном указывает на преувеличение казачьих потерь в османских источниках и Й. фон Хаммером, но вслед за Наимой говорит об уничтожении 70 и захвате 170 чаек, а также, по И.В. Цинкайзену, о пленении около 700 казаков. Ю.П. Тушин, упоминая 172 захваченных судна, 786 пленных и 100 потопленных чаек (к 70 потопленным присоединил 30 добравшихся до берега?), пишет:

«Но эти цифры сомнительны, так как если считать, что в каждой чайке находилось 40 казаков, то на захваченных челнах должно было быть 5—6 тыс. казаков, даже учитывая значительные потери в сражении (всего на 172 судах при экипажах в 40 человек должно было находиться 6880 казаков. — В.К.). Нам кажутся более вероятными сведения о 70 уничтоженных чайках и 786 пленных».

Первым по-настоящему не поверил в османскую «цифирь» и вообще усомнился в карахарманской победе турок В.М. Пудавов, ссылавшийся на изображение конца боя у Ф. де Сези, которое мы приведём далее. Историк посчитал, что в сражении «от турок и бури погибло до 500 донцов и до 800 запорожцев», но, запутавшись в походах 1625 г., взял эти цифры из сообщения о совсем другом, осеннем походе.

Затем недоверие известиям османских источников о сокрушительном поражении казаков и безоговорочной победе турок выразили В. Катуальди, С. Рудницкий и М.С. Грушевский, опиравшиеся на западноевропейские сообщения. Рассмотрим эти последние более полно, учитывая соображения названных авторов и имея в виду, что западноевропейские источники в силу их относительной нейтральности в основном более точны, чем турецкие.

Известия английского посольства в Стамбуле от 30 июля называют казачьи потери, совершенно отличные от тех, что даёт хроника Мустафы Наймы: по рассказам, во время упоминавшегося беспорядка при отходе казаков с галер было потоплено 30 лодок. Р. Левакович называет ещё меньшее число — 18 потопленных в сражении казачьих лодок. Э. Дортелли же, ссылаясь на турецких очевидцев, вообще говорит, что галеры с появлением ветра смогли двинуться «и тем потопить нескольких» (ne soifondarno alcune), — имеются в виду несколько судов.

Так или иначе, но получается, что казаки потеряли при Карахармане во много раз меньше судов, чем указывают турецкие сведения. Из сравнения же 17 чаек, участвовавших в стамбульском триумфе, и 170, которые будто бы были захвачены, невольно возникает подозрение, что реальное число подверглось десятикратному увеличению.

Английское и французское посольства сообщали другие данные и о людских потерях казаков. В известиях Т. Роу от 30 июля сказано, что в плен попало «600 или 700 человек», а из письма Ф. де Сези от 5 октября (25 сентября) вытекает, что казаки потеряли лишь около 200—300 «своих товарищей». У М. Бодье читаем, что «некоторые (казаки. — В.К.) спаслись бегством, многие были убиты, многие утонули», но конкретная цифра приведена только в отношении попавших в плен: «обращены в рабство» 300 человек.

По выводу М.С. Грушевского, «потери Козаков совсем не были велики — погибло лишь несколько сот человек». Вообще-то подобные потери не назовешь и малыми, однако историк исходил из общего большого числа участников похода. Похоже, впрочем, что потери оказались еще меньше, чем думает М.С. Грушевский. Во всяком случае, ни о тысячах казачьих трупов, плававших в воде, ни о спасении лишь «кучки» казаков говорить не приходится.

Разумеется, не обошлась без людских потерь и османская эскадра, особенно во время абордажа. Согласно Ф. де Сези, турок погибло приблизительно столько же, сколько и казаков. Последние, замечает посол, отступили с галер, «убив две или три сотни человек».

«Столкновение, — говорится в английских посольских известиях, — было кровопролитным для обеих сторон, когда вступили в рукопашную схватку, и янычары едва не были полностью истреблены».

Л. Фаброни отмечал, что в ходе сражения галеры получили повреждения, а о ситуации с рулем на капудане говорилось выше.

Уже после Карахармана, 2 сентября, от шторма пострадала и эскадра Реджеб-паши, потерявшая у Балчика четыре корабля.

Вопреки турецкому известию о бегстве «горстки» оставшихся казаков Р. Левакович утверждает, что первой место сражения покинула османская эскадра: «…поскольку трудно было устоять против ветра, моря и врагов, первыми отошли турецкие галеры… то же самое сделал и султан (Яхья. — В.К.) с оставшимися 112 парусами». Ф. де Сези и вовсе сообщает, что казачья флотилия состояла из «таких решительных и таких отважных» людей, что «они имели славу гнаться за турецкой армией (эскадрой. — В.К.), когда к вечеру ветер немного успокоился». М.С. Грушевский даже полагает, что при этом турки убегали от казаков.

К сожалению, мы не знаем, так ли это, но французский посол писал после возвращения эскадры в Стамбул и мог иметь информацию с вернувшихся кораблей; возможно, морякам и солдатам только казалось, что их преследуют. В любом случае, поскольку Т. Роу молчит о преследовании, надо думать, что если оно и имело место, то догнать галеры казакам не удалось. Возникает подозрение, не должно ли было сообщение о ночевке эскадры «в тех же водах», подчеркнутое Мустафой Наимой, как-то «прикрыть» поспешный отход Реджеб-паши с места сражения.

И.В. Цинкайзен утверждает, что капудан-паша был вынужден на случай возобновления битвы просить как можно скорее подкрепления. «Всё, что тут (в Стамбуле. — В.К.) разве еще могло держать оружие, поэтому было поспешно собрано и отправлено к флоту». Прямое указание такого рода в бумагах Т. Роу, на которые ссылается тюрколог, нам не встретилось, однако в известии посла от 11 августа 1625 г. сказано, что семь галер «посылаются для подкрепления капитан-паши на Чёрное море против казаков, которые в последней схватке очень ослабили его».

Сразу по окончании сражения, но уже по приходе сообщения об османской победе, английское посольство извещало Лондон, что в Стамбуле «все наполнено тревогой и страхом». В «Рассуждении о договоре Испании с великим синьором», которое помечено 2 октября 1625 г. и было вручено великому везиру, Т. Роу, игнорируя «знаменитую победу», отмечал «из опыта», что запорожцев «невозможно обуздать», разве что полякам удастся застать их врасплох зимой и сжечь их лодки, но Польша этого никогда не сделает, пока турки не удержат от набегов татар. А весной следующего года, как увидим, посол будет сообщать о великом страхе на Босфоре и в столице в связи с новыми слухами об ожидавшемся очень большом приходе казаков. Следовательно, карахарманская победа и триумф Реджеб-паши совсем не впечатлили и не успокоили турецкие власти и население.

Об этом свидетельствует и итальянский документ XVII века, утверждающий, что османские галеры так пострадали при Карахармане, что султан «впал в тревогу… опасаясь, что это великое множество казаков высадится вблизи Константинополя, как они это делали прежде, а его министры не нашли лучшего средства, чем послать срочного курьера к королю и Республике Польской, грозя им от имени Великого Турка сиюминутной войной, если они тотчас же не пошлют польскую армию на Борисфен (Днепр), где находились жены и дети казаков, чтобы произвести отвлекающее нападение».

То же говорит и Л. Фаброни: султан «был в большей тревоге и боялся, как бы этот казачий флот не приблизился к Константинополю», почему и послал упомянутое требование польскому королю.

В письме Ф. де Сези от 5 октября (25 сентября) находим мнение посла о карахарманской победе, сводящееся к тому, что у капудан-паши «не было так много преимущества над казаками, как было объявлено в этой Порте». М. Бодье же характеризует победу и вовсе как «незначительную в военном отношении, но важную для Константинополя». В общем, изучение европейских источников показывает правоту М.С. Грушевского в том, что «более точные известия значительно ослабляют картину этой победы».

В. Катуальди, ссылаясь на замечания Т. Роу и великий страх в Стамбуле, заставивший турецкое правительство спешить с окончанием работы по дополнительному укреплению входа в Босфор, даже считает, что османы старались «придать характер победы тому, что в действительности было поражением». С этим последним мнением согласиться нельзя, потому что поражение турок должно было означать победу казаков. Однако казаки не добились победы, хотя были близки к ней, на равных сражались с самой мощной эскадрой имперского флота и впервые в казачьей военно-морской истории едва не взяли флагманский корабль капудан-паши.

Пожалуй, более точно результат сражения для турецкой стороны определил Т. Роу, который в письме Э. Конвею от 24 сентября 1625 г., иронически отзываясь о триумфальном возвращении Реджеб-паши, привёл латинскую фразу: «Non de victoria, sed de non victo triumphavit» — «He победу славят, а непоражение».

Далее… Глава VIII. КАРАХАРМАНСКОЕ СРАЖЕНИЕ. 3. После Карахарманского сражения.

Ссылки

[387] У Й. фон Хаммера: Spitzbarte. Н.И. Костомаров излагает сообщение следующим образом: «…как вдруг с высоты мачт увидали приближающиеся чайки с «чубатыми»». У В. Катуальди галеры снялись с якоря, «лишь только на грот-мачте адмиральского судна был поднят сигнал о приближении «клинобородых» (как турки называли казаков)».

[388] По турецким морским уставам второй половины ХVII в., во время движения флота впереди него «в трех верстах мерных» (1,7 мили, или 3,2 км) должна была идти «передняя сторожа», а позади в одной версте «задняя сторожа». Верхняя и нижняя стража на борту обязана была круглосуточно следить за морем, чтобы неожиданно не подошел неприятель. Перед сражением кораблям надлежало по возможности стать «сверху ветра», чтобы враг оказался «под ветром», чем выигрывалась «половина бою». Сигнал к бою подавался одновременно ударами в барабан и звуками труб, а днем еще и вывешиванием особого знака на мачте.

[389] Ср. у Н.А. Смирнова: 20 галер «пошли прямо на казачьи лодки. Казаки немедленно бросились на веслах вперед».

[390] А.Л. Вертье-Делагард пишет, что «янычары и джебеджи неизвестно в каком, но, вероятно, в большом количестве были на эскадре как боевая сила против Козаков; их было настолько много, что в Варне они произвели бунт, с трудом подавленный… Обыкновенно на галере бывало около: …матросов 30—40, янычар и пушкарей 40—60». Автор ошибается в отношении джебеджи: морскими солдатами были янычары и азабы. Число же матросов и солдат А.Л. Бертье-Делагард взял применительно к простой галере первой половины XVI в. И.В. Цинкайзен утверждает, что в первой четверти XVII в. на османской галере, кроме команды моряков, обычно находились 180—200 солдат и 20 пушкарей. К концу XVII в. наиболее распространенная турецкая галера типа закале имела 31 моряка и 100 солдат. Так или иначе, на эскадре Реджеб-паши солдат должно было быть больше обычного, поскольку она с самого начала предназначалась для борьбы с казаками.

[391] Й. фон Хаммер также говорит, что казаки «атаковали с неистовой отвагой».

[392] В конце XVII в. на капудане было 106 орудий, тогда как на обычной галере их насчитывалось 12. Й. фон Хаммер и И.В. Цинкайзен, а за ними и некоторые другие авторы называют капудану баштардой. А.Л. Бертье-Делагард считает это неверным, поскольку баштардой «называлась всякая галера, но особой конструкции, с широкой впалой посредине кормой; такие галеры лучше держались в море и ходили под парусами, чем узкие… а потому и вошли в общее употребление с XVI века». Капудана же в самом деле принадлежала к типу баштард, самых больших из османских галер. В XVI—XVII вв. баштарда имела 26—36 банок (часто 32), по шесть-семь гребцов на весло, экипаж до 900 человек, в том числе примерно 170 моряков, 214 солдат и свыше 500 гребцов, три пушки впереди и по четыре-пять с обоих бортов. А.Л. Бертье-Делагард упоминает «великолепное изображение» капуданы на картине боя при Лепанто во дворце дожей в Венеции.

[392] Европейцы называли капудану капитаной, а также реалой (как первый корабль ряда средиземноморских флотов), хотя у турок риалой именовалась галера третьего адмирала флота. А.Л. Бертье-Делагард предполагает, что Э. Дортелли, упоминая реалу в Карахарманском сражении, имел в виду как раз галеру третьего адмирала, однако это не так, что явствует из контекста сообщения и из того, что капудану называют реалой и Ф. де Сези, и Р. Левакович. Заметим еще, что у В.М. Пудавова капудана почему-то превращается в «султанскую галеру». Таковая существовала, но не участвовала в Карахарманском сражении.

[393] М.С. Грушевский последнюю фразу переводит так: «ибо сзади его защищали пушки и частая ручная стрельба».

[394] И.В. Цинкайзен в соответствии с предлагаемым им соотношением числа чаек и галер «подправляет» здесь Найму, утверждая, что на капудану поднялись многие сотни казаков.

[395] Й. фон Хаммер и В. Катуальди думают, что преимущественно из казаков.

[396] У В.М. Пудавова слишком «сухопутно»: «обрезали на ней веревки».

[397] Н.П. Дашкевич не смог перевести оборот и поставил в тексте: «пробрались до тимона della Reale». На эту несуразицу обратил внимание А.Л. Бертье-Делагард. «Очевидцев» Н.П. Дашкевич переводит как «бывших там» (в сражении).

[398] М.С. Грушевский утверждает, что казаки на капудане еще «разбили каюты». Не знаем, откуда это взято.

[399] У Н.И. Костомарова казаки «уже достигали главной мачты».

[400] О важнейшем значении кормы и о том, что там находилось (среди прочего и мореходные инструменты), см. также: 204, с. 30—31.

[401] «От капитаны, — считает А.Л. Бертье-Делагард, — Козаков удалось отразить с большим трудом, действуя кормовыми орудиями, выстрелы которых топили челны, а в особенности очищая палубу своей же галеры, не различая гребцов-невольников от Козаков». Источники в данном случае не говорят о пушечной стрельбе по палубе, хотя в принципе она была возможна. На корме галеры могли устанавливать два «органа» (по несколько мелких орудий на двух станках) для стрельбы вдоль корабля.

[402] А.Л. Бертье-Делагард напрасно сомневается, что глава адмиралтейства мог находиться в море. Ю. (О.И.) Сенковский называет кетхуду «смотрителем, наместником» адмиралтейства. Отсюда у П.А. Кулиша и М.С. Грушевского появился «адмиральский наместник», что не совсем точно.

[403] В начале XVIII в. патрона имела 106 пушек. См. о ней: 113, т. 2, с. 465.

[404] В начале XVIII в. имела 102 пушки. См. о риале: 113, т. 3, с. 53.

[405] Н.П. Дашкевич неверно понял в итальянском тексте значение слова «fortuna» (буря, шторм, откуда и казачья «хуртина»), посчитав его за «счастье», и передал фразу доминиканца так: «если бы посчастливилось» (казакам), — вместо того, чтобы написать: «если бы не сильная буря». Ршибку заметил А.Л. Бертье-Делагард.

[406] А.В. Висковатов последнюю фразу перевел следующим образом: «но погода помешала им (казакам. — В.К.) — волны стали заливать лодки».

[407] «Падали на лицо» — переводим дословно. М.С. Грушевский дает перевод: «падали на землю, моля помощи у Бога». У Н.И. Костомарова также сказано, что «мусульмане падали в отчаянии на землю и взывали раздирающими криками к Аллаху о помощи свыше». Но о какой земле можно говорить, когда речь идет о людях на кораблях? Вместо нашего «возвращаются в сердца» в тексте дословно сказано «в груди».

[407] Фразу об окончании штиля М.С. Грушевский переводит следующим образом: «как вдруг эту страшную тишину… счастливо развеял налетевший шквал». Не можем согласиться с таким переводом, поскольку шквал — это внезапное, резкое, но непродолжительное усиление ветра, а источники вовсе не говорят о его кратковременности в рассматриваемом случае.

[408] М.А. Алекберли практически дословно повторяет замечания И.В. Цинкайзена, но ветер обозначает как «неблагоприятный».

[409] П.А. Кулиш переводит: «с напряжением всех сил».

[410] Согласно М.С. Грушевскому, какое-то сообщение о сражении есть еще в письме «Магмет-Дяка, сердара (начальника) войск черноморских», С. Конецпольскому. Историк дает «глухую» отсылку: «см. в украин. изд.». Возможно, имеется в виду сборник материалов по истории украинского казачества, однако мы не нашли там этого письма. Сведений из него М.С. Грушевский не приводит, и, следовательно, они вряд ли добавляют что-то существенное к подробно излагаемому Найме.

[411] С Рудницкий, удивленный сравнением, объясняет его так: османские летописцы «ставят эту победу над казаками рядом с битвой Лепантийской и считают ее (победу при Карахармане. — В.К.) возмещением той». Вряд ли это верное объясните.

[412] Й. фон Хаммер непонятно почему датирует возвращение флота апрелем 1626 г. У М. Бодье указаны 300 пленников, обращенных в рабство, а во «Всеобщей истории о мореходстве» — 300 пленников, доставленных в Стамбул, но, видимо, дело здесь в округлении цифры.

[413] По М.С Грушевскому, капудан-паша сам устроил триумфальное шествие, «превознося до небес свою победу и сравнивая ее с триумфами Помпея». Из источников, однако, это не видно. А. фон Б. совершенно ошибочно утверждает, что английский посол «сравнивал эту морскую победу с битвой при Лепанто и с победами Помпея над морскими разбойниками Средиземного моря». Т. Роу как раз иронизировал над такими сравнениями.

[414] П.А. Кулиш переводит: «ситником».

[415] Ю. (О.И.) Сенковский в польском переводе поставил «по пояс», сделав следующее примечание: «Автор сообщает: «погруженные по шею», но это только оборот речи, выражающий ничуть не более, как «отчасти погруженные в воду»». У П.А. Кулиша также «по пояс».

[416] Противоречие находим и во «Всеобщей истории о мореходстве». «Многочисленность и малосложение сих лодий, — сказано там, — делали их непобедимыми. Они устремлялись грудью на неприятельскую галеру, охватывая оную со всех сторон, а сами, напротив того, почти не подвергались опасности. Все их удары обращаемы были на неприятеля, сами же получали их разве очень малое число, подобно тем мелким и почти невидимым тварям, которые вредили самому сильному животному, так что сие последнее не в силах было им отметить». Затем, однако, читаем о Карахармане: «Турецкая артиллерия имела великое действие над козаками, которых множество погибло, и барок (казачьих. — В.К.) великое число потоплено».

[416] То же и у Й. фон Хаммера. Сказав: «Суда (казачьи. — В.К.) были так легко построены, и если казаки сражались внутри их и по шею в воде, то зато было очень трудно их потопить», — тюрколог, как увидим, «топит» большое их число.

[417] А.Л. Бертье-Делагард делает подобный расчет, исходя из общего состава флотилии в 300 чаек, и приходит к выводу, что 30 уцелевших судов Наймы — это маловероятное число и «соображения самого автора» (турецкого). Поскольку А.Л. Бертье-Делагард принимает число захваченных судов за 172 (см. ниже), получается, что уцелеть должно было 58. А. фон Б., полагающий, что казаки при Карахармане потерпели полное поражение, считает, что спаслось едва 60 чаек.

[418] А.Л. Бертье-Делагард по французскому изданию Й. фон Хаммера указывает не 780, а 786 пленных. Н.А. Смирнов, утверждающий, что это была «самая блестящая победа турецкого флота над казаками» и что будто бы эпидемия чумы помешала устроить торжественную встречу победителей, ошибочно пишет, что у Й. фон. Хаммера говорится о захвате 72 судов.

[419] В самом деле, если допустить, что на каждую из 172 взятых чаек приходилось хотя бы по 10—15 пленников, то их общее число должно было составить не 786, а 1720—2580 человек. Если бы 786 пленников сняли с 30 судов, то тогда на каждое приходилось бы примерно по 26 человек.

[420] Что касается ветра, сыгравшего в сражении решающую роль, то А.Л. Бертье-Делагард развил целую гипотезу: «По-видимому, этот свежий ветер перешел к вечеру или ночью в настоящую бурю, как говорит д’Асколи, и говорит верно, потому что и по турецким источникам в течение целого боя едва удалось истребить 70 челнов, а на другой день насчитывали взятых 172. Когда же и как их взяли? Наиболее вероятно предположить, что флот в следующий день или дни подобрал как трофеи брошенные челны: те, на которых было перебито много Козаков, или поврежденные выстрелами были покидаемы самими козаками, пересаживавшимися на более целые; выбравшиеся на берег бросали там челны; многие переворачивались в бурю, что не мешало им плавать пустыми и тоже быть выброшенными на берег; все это было подобрано галерами на другой день по берегам. Отсюда же можно заключить, что буря продолжалась недолго и была не особенно сильна, но имела направление в берег, а не в открытое море. Такое объяснение необходимо допустить, судя по числу пленных (которых было меньше, чем находилось людей на 172 взятых судах. — В.К.)…»

[420] Эти построения, однако, могут иметь смысл только при полном доверии к цифрам потерь, исходящим от турок, и становятся бессмысленными в обратном случае. Гипотезе А.Л. Вертье-Делагарда противоречит указание источника на то, что ветер был северный, а не в берег. Наконец, Э. Дортелли говорит о буре в день битвы, но не утверждает, что она началась именно к вечеру или ночью, а по Ф. де Сези, ветер к вечеру, напротив, немного стих.

[421] Непонятно, правда, о чьих рассказах идет речь. В тексте дословно сказано: «как они рассказывают», — и слово «они» вроде бы относится к упомянутым перед тем казакам. Но каким образом посольство могло столь быстро получить информацию от участвовавших в сражении казаков? Видимо, все же в тексте имеет место стилистическая погрешность, и под «они» следует понимать турок.

[422] Ср. у В. Катуальди: турецкий флот «несколько лодок потопил или взял в плен вместе с людьми». Если бы в письме каймакама, которое цитирует М.С. Грушевский (см. примечание 36 к главе VII), говорилось о Карахарманском сражении, то тогда казачьи потери исчислялись бы семью захваченными лодками.

[423] П.А. Кулиш считает показания попа Филиппа, который сопровождал Яхью из Киева в Россию, о том, что на море турки побили казаков «в дву местех, да… ветром потопило 22 или 23 чолна», относящимися к походу, который закончился на Успеньев день, т.е. к рассматриваемой нами экспедиции. Однако определенных оснований для такого утверждения источники не дают. Филипп говорил об упоминавшемся ранее походе 160 запорожских чаек и 60—70 донских стругов, после которого в Сечь прибыл атаман Алексей с 300 донцами, а у П.А. Кулиша они появились там, когда Яхья еще договаривался с сечевиками о походе, иными словами — весной.

[423] Если бы речь шла действительно о «нашем» походе, то тогда в Карахарманском сражении должны были участвовать не 130 казачьих судов, а 160; 2030 донцов имели не 40, как мы условно считаем, а 60—70 стругов, т.е. на один струг приходилось бы по 29—34 человека, что не слишком много для черноморской экспедиции, но все же приемлемо. Р. Левакович мог приуменьшить силы своего героя, как турки их преувеличивали. Однако признанию похода 160 чаек и 60—70 стругов за рассматриваемую экспедицию противоречит текст сообщения Яхьи о переговорах с Алексеем, создающий полное впечатление того, что дело было до ее начала. В ходе экспедиции «царевич» должен был видеть не 300 донцов, а свыше 2 тыс. Но, может быть, Яхья, хитривший с царскими следователями, намеренно давал искаженные сведения?

[424] Дословно: «христиан, своих товарищей». А.В. Висковатов неудачно перевел: «своих союзников-христиан».

[425] Й. фон Хаммер переводит: «янычары почти истреблены». У И.В. Цинкайзена: «Янычары были изрублены почти до последнего человека».

[426] Соответственно у В. Катуальди: турецкий флот, «потерпев аварии свыше меры, вынужден был отступить».

[427] В переводе А.В. Висковатова: «К чести казаков надо сказать, что к вечеру, когда ветер утих, они… отогнали прочь турецкую армию».

[428] По изложению Ю.П. Тушина получается, что Реджеб-паша будто бы отправил гонца в Стамбул за помощью еще в ходе сражения.

После Карахарманского сражения
Карахарманское сражение. Датировка, место и участники.

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован.Необходимы поля отмечены *

*