Среда , 8 Февраль 2023
Домой / Русский след в мире / Европа ли Россия?

Европа ли Россия?

Николай Яковлевич Данилевский
Россия и Европа.

Глава III. Европа ли Россия?

Что такое Европа? – Искусственность деления частей света. Культурно-исторический смысл Европы. Россия не принадлежит к Европе. Роль России по мнению Европы. Россия есть препятствие к развитию европейской цивилизации. Пожертвование низшим для высшего; Маркиз Поза. Внешний политический патриотизм; ультрарусская партия. Где примирение между народным чувством и требованием прогресса?

Стократе семь млувиль, тедь уж кричим
К вам розкидани Словове,
Будьме целек, а не дробмове,
Будьме анеб вщецко, анеб ничим.

Коллар. (Slavg Dcera).[+1]

Права или не права Европа в том, что считает нас чем-то для себя чуждым? Чтобы отвечать на этот вопрос, нужно дать себе ясный отчёт в том, что такое Европа, дабы видеть, подходит ли под родовое понятие Европа – Россия как понятие видовое. Вопрос, по-видимому, странный. Кому же может быть неизвестен ответ? Европа есть одна из пяти частей света, скажет всякий ученик приходского училища. Что же такое часть света, спросим мы далее? На это мне как-то нигде не приходилось читать ответа, потому (вероятно), что понятие это считается столь простым, что давать ему определение может показаться пустым, излишним педантизмом. Так ли это или нет, нам, во всяком случае, надо доискаться этого определения, иначе не получим ответа на заданный себе вопрос.

Части света составляют самое общее географическое деление всей суши на нашей планете и противополагаются делению жидкого элемента на океаны. Искусственно или естественно это деление? Под естественным делением, или естественной системою, разумеется такая группировка предметов или явлений, при которой принимаются во внимание все их признаки, взвешивается относительное достоинство этих признаков, и предметы располагаются, между прочим, так, чтобы входящие в состав какой-либо естественной группы имели между собой более сродства, более сильную степень сходства, чем с предметами других групп.

Напротив того, искусственная система довольствуется одним каким-либо или немногими резко заметными признаками, хотя бы и вовсе несущественными. В искусственной системе может разделяться самое сходное в сущности и соединяться самое разнородное. Рассматривая с этой точки зрения части света, мы сейчас же придём к заключению, что это – группы искусственные. В самом деле, южные полуострова Европы: Испания, Италия, Турция (к югу от Балканов) – имеют несравненно более сходства с Малою Азией, Закавказьем и северным прибрежьем Африки, нежели с остальною Европой. Так же точно Аравия имеет гораздо более сходства с Африкой, чем с Азией; мыс Доброй Надежды более сходен с материком Новой Голландии, чем с Центральной или Северною Африкой; полярные страны Азии, Европы и Америки имеют между собой более сходства, чем каждая из них – с лежащим к югу от нее материком, и т. д.

Иначе, впрочем, это и быть не могло, потому что при разделении суши на части света не принимались во внимание ни климат, ни естественные произведения, ни другие физические черты, обусловливающие характер страны. Правда, иногда с границами так называемых частей света совпадают и эти характеристические признаки, но только отчасти и, так сказать, случайно. Можно даже сказать, что это сходство в физическом характере никогда не распространяется на целые части света, за единственным разве исключением Новой Голландии, сравнительно небольшой.

Итак, деление это – очевидно, искусственное, при установлении которого принимались в расчёт, собственно, только граничные очертания воды и суши, и хотя различие между водой и сушей весьма существенно не только в применении к нуждам человека, но и само по себе, однако же, водным пространством разделяются весьма часто такие части суши, которые составляют по всем естественным признакам одно физическое целое, и наоборот, – части совершенно разнородные часто спаиваются материковой непрерывностью. Например, Крымский полуостров (окруженный со всех сторон водой, кроме узкого Перекопского перешейка) не представляет, однако, однородного физического целого; спаенный с крымской степью южный берег составляет нечто гораздо более от неё отличное, чем крымская степь от прочих степей южной России (совершенно однородных с первой, несмотря на то, что она почти совершенно отделена от них морем). Ежели бы с начала исторических времён у берегов Азовского и у северных берегов Чёрного моря происходило медленное поднятие почвы, подобное замечаемому у берегов Швеции, то Крым давно бы уже потерял характер полуострова и слился бы с прилегающей к нему степью; различие же между южным берегом и остальной частью Крыма запечатлено неизгладимыми чертами.

То же самое можно во многих случаях сказать о частях света, которые, в сущности, не что иное, как огромные острова или полуострова (точнее бы было сказать – почти острова, переводя это слово не с немецкого, а с французского). Это суть понятия более или менее искусственные, и в этом качестве не могут иметь притязании на какой-либо им исключительно свойственный характер. Когда мы говорим “азиятский тип”, то разумеем собственно тип, свойственный среднеазиатской, пересеченной горными хребтами, плоской возвышенности, под который вовсе не подходят ни индийский, ни малоазийский, ни сибирский, ни аравийский, ни китайский типы. Точно так же, говоря о типе африканском, мы имели в виду собственно характер, свойственный Сагарской степи, который никак не распространяется на мыс Доброй Надежды, остров Мадагаскар или прибрежье Средиземного моря, но к которому, напротив того, весьма хорошо подходит тип Аравии. Собственно говоря, подобные выражения суть метафоры, которыми мы присваиваем целому характер отдельной его части.

Но может ли быть признано за Европой значение части света – даже в смысле искусственного деления, основанного единственно на расчленении моря и суши, – на взаимно ограничивающих друг друга очертаниях жидкого и твёрдого? Америка есть остров; Австралия – остров; Африка – почти остров; Азия вместе с Европой также будет почти островом. С какой же стати это цельное тело, этот огромный кусок суши, как и все прочие куски, окруженный со всех или почти со всех сторон водой, разделять на две части на основании совершенно иного принципа? Положена ли тут природой какая-нибудь граница?

Уральский хребет занимает около половины этой границы. Но какие же имеет он особые качества для того, чтобы изо всех хребтов земного шара одному ему присваивать честь служить границею между двумя частями света, честь, которая во всех прочих случаях признается только за океанами и редко за морями? Хребет Уральский по вышине своей – один из ничтожнейших, по переходимости – один из удобнейших; в средней его части, около Екатеринбурга, переваливают через него, как через знаменитую Алаунскую плоскую возвышенность[+2] и Валдайские горы, спрашивая у ямщика: да где же, братец, горы?

Если Урал отделяет две части света, то что же отделять после того Альпам, Кавказу или Гималаю? Ежели Урал обращает Европу в часть света, то почему же не считать за часть света Индию? Ведь и она с двух сторон окружена морем, а с третьей горами – не Уралу чета; да и всяких физических отличий (от сопредельной части Азии) в Индии гораздо больше, чем в Европе. Но хребет Уральский, по крайней мере, – нечто; далее же честь служить границей двух миров падает на реку Урал, которая уже совершенное ничто. Узенькая речка, при устье в четверть Невы шириной, с совершенно одинаковыми по ту и по другую сторону берегами. Особенно известно за ней только то, что она очень рыбная, но трудно понять, что общего в рыбности с честью разграничивать две части света. Где нет действительной границы, там можно выбирать их тысячу.

Так и тут, обязанность служить границею Азии с Европой возлагалась, вместо Урала, то на Волгу, то на Волгу, Сарпу и Маныч[+3], то на Волгу с Доном; почему же не Западную Двину и Днепр, как бы желали поляки, или на Вислу и Днестр, как поляки бы не желали? Можно ухитриться и на Обь перенести границу. На это можно сказать только то, что настоящей границы нет; а, впрочем, как кому угодно: ни в том, ни в другом, ни в третьем, ни в четвертом, ни в пятом – нет никакого основания, но также нет никому никакой обиды.

Говорят, что природа Европы имеет свой отдельный тип, даже противоположный азиатскому. Да как же части разнородного целого и не иметь своих особенностей? Разве у Индии и у Сибири одинаковый тип? Вот если б Азия имела общий однородный характер, а из всех её многочисленных членов только одна Европа – другой, от него отличный, тогда бы другое дело; возражение имело бы смысл.

Дело в том, что, когда разделение Старого Света на три части входило в употребление, оно имело резкое и определенное значение в том именно смысле больших, разделенных морями, материковых масс, которое составляет единственную характеристическую черту, определяющую понятие о части света. Что лежало к северу от известного древним моря – получило название Европы, что к югу – Африки, что к востоку – Азии. Само слово Азия греки первоначально относили к их первобытной родине – к стране, лежащей у северной подошвы Кавказа, где, по преданиям, был прикован к скале мифический Прометей, мать или жена которого называлась Азия (по-гречески asij означает ил, который река несёт с собой и осаждает “asioj”, “asia” – «илистый» в устье Кубани); отсюда из Азии вышли асканазы-гомериты, девкалиониды, дарданы и прочие переселенцы перенесли это название на полуостров, известный под именем Малой Азии, а потом распространилось на целую часть света, лежащую к востоку от Средиземного моря [*1] и на целую часть света.

Когда очертания материков стали хорошо известны, отделение Африки от Европы и Азии действительно подтвердилось; разделение же Азии от Европы оказалось несостоятельным, но такова уже сила привычки, таково уважение к издавна утвердившимся понятиям, что, дабы не нарушить их, стали отыскивать разные граничные черты, вместо того чтоб отбросить оказавшееся несостоятельным деление.

Итак, принадлежит ли Россия к Европе? Я уже ответил на этот вопрос. Как угодно, пожалуй – принадлежит, пожалуй – не принадлежит, пожалуй – принадлежит отчасти и притом, насколько кому желательно. В сущности же, в рассматриваемом теперь смысле, и Европы вовсе никакой нет, а есть западный полуостров Азии, вначале менее резко от неё отличающийся, чем другие азиатские полуострова, а к оконечности постепенно всёболее и более дробящийся и расчленённый.

Неужели же, однако, громкое слово “Европа” – слово без определенного значения, пустой звук без определенного смысла? О, конечно, нет! Смысл его очень полновесен – только он не географический, а культурно-исторический, и в вопросе о принадлежности или не принадлежности к Европе география не имеет ни малейшего значения.

Что же такое Европа в этом культурно-историческом смысле? Ответ на это – самый определённый и положительный. Европа есть поприще германо-романской цивилизации, ни более ни менее; или, по употребительному метафорическому способу выражения, Европа есть сама германо-романская цивилизация. Оба эти слова – синонимы. Но германо-романская ли только цивилизация совпадает с значением слова Европа? Не переводится ли оно точнее “общечеловеческой цивилизацией” или, по крайней мере, её цветом?

Не на той же ли европейской почве возрастали цивилизации греческая и римская? Нет, поприще этих цивилизаций было иное. То был бассейн Средиземного моря, совершенно независимо от того, где лежали страны этой древней цивилизации – к северу ли, к югу или к востоку: на европейском, африканском или азиатском берегу Средиземного моря. Легендарный эпический поэт Древней Греции Гомер[+8], в котором, как в зеркале, заключалась вся (имевшая впоследствии развиться) цивилизация Греции, говорят, родился на малоазиатском берегу Эгейского моря. Этот малоазиатский берег с прилежащими островами был долго главным поприщем эллинской цивилизации. Здесь зародилась не только эпическая поэзия греков, но и лирика, философия (Фалес[+9]; ок. 625-547 до н. э.), скульптура, история (Геродот[+10]; ок. 484-425 до н. э), медицина (Гиппократ[+11]; ок. 460-377 до н. э.), и отсюда они перешли на противоположный берег моря. Главным центром этой цивилизации сделались, правда, потом Афины, но закончилась она и, так сказать, дала плод свой опять не в европейской стране, а в Александрии, в Египте. Значит, древнеэллинская культура, совершая своё развитие, обошла все три так называемые части света – Азию, Европу и Африку, а не принадлежала исключительно Европе. Не в ней она началась, не в ней и закончилась.

Греки и римляне, противопоставляя свои образованные страны странам варварским, включали в первое понятие одинаково и европейские, азиатские и африканские прибрежья Средиземного моря, а ко второму причисляли весь остальной мир – точно так же, как германо-романы противопоставляют Европу, т. е. место своей деятельности, прочим странам. В культурно-историческом смысле то, что для германо-романской цивилизации – Европа, тем для цивилизации греческой и римской был весь бассейн Средиземного моря; и, хотя есть страны, которые общи им обеим, несправедливо было бы, однако же, думать, что Европа составляет поприще человеческой цивилизации вообще или, по крайней мере, всей лучшей части её; Европа есть только поприще великой германо-романской цивилизации, её синоним, и только со времени развития этой цивилизации слово “Европа” получило тот смысл и значение, в котором теперь употребляется.

Принадлежит ли в этом смысле Россия к Европе? К сожалению или к удовольствию, к счастью или к несчастью – нет, не принадлежит. Россия не питалась ни одним из тех корней, которыми всасывала Европа как благотворные, так и вредоносные соки непосредственно из почвы ею же разрушенного древнего мира, не питалась и теми корнями, которые почерпали пищу из глубины германского духа. Россия не составляла части возобновленной Римской империи Карла Великого[+12]; (ок. 742-814), которая составляет как бы общий ствол, через разделение которого образовалось всё многоветвистое европейское дерево, не входила в состав той теократической[*2] федерации, которая заменила Карлову монархию, не связывалась в одно общее тело феодально-аристократической сетью, которая (как во время Карла, так и во время своего рыцарского цвета) не имела в себе почти ничего национального, а представляла собой учреждение общеевропейское – в полном смысле этого слова.

Затем, когда настал новый век и начался новый порядок вещей, Россия не участвовала в борьбе с феодальным насилием, которое привело к обеспечениям той формы гражданской свободы, которую выработала эта борьба; Россия не боролась и с гнётом ложной формы христианства (продуктом лжи, гордости и невежества, величающим себя католичеством) и не имеет нужды в той форме религиозной свободы, которая называется протестантством. Не знала Россия и гнёта, а также и воспитательного действия схоластики и не вырабатывала той свободы мысли, которая создала новую науку, не жила теми идеалами, которые воплотились в германо-романской форме искусства.

Одним словом, Россия не причастна ни европейскому добру, ни европейскому злу; как же может она принадлежать к Европе? Ни истинная скромность, ни истинная гордость не позволяют России считаться Европой. Она не заслужила этой чести и, если хочет заслужить иную, не должна изъявлять претензии на ту, которая ей не принадлежит. Только выскочки, не знающие ни скромности, ни благородной гордости, втираются в круг, который считается ими за высший; понимающие же своё достоинство люди остаются в своем кругу, не считая его (ни в каком случае) для себя унизительным, а стараются его облагородить так, чтобы некому и нечему было завидовать.

Но если Россия, скажут нам, не принадлежит к Европе по праву рождения, Россия принадлежит к Европе по праву усыновления; она усвоила себе (или должна стараться усвоить) то, что выработала Европа; она сделалась (или, по крайней мере, должна сделаться) участницей в её трудах, в ее триумфах. Кто же её усыновил? Мы что-то не видим родительских чувств Европы в её отношениях к России; но дело не в этом, а в том – возможно ли вообще такое усыновление?

Возможно ли, чтобы организм, столько времени питавшийся своими соками, вытягиваемыми своими корнями из своей почвы, присосался корнями к другому организму, дал высохнуть своим корням и из самостоятельного растения сделался чужеядным? Если почва тоща, то есть если недостает ей каких-либо необходимых для полного роста составных частей, её надо удобрить, доставить эти недостающие части, разрыхлить глубокою пахотою те, которые уже в ней есть, чтобы они лучше и легче усваивались, а не чужеядничать, оставляя высыхать свои корни. Но об этом после. Мы увидим, может быть, насколько и в какой форме возможно это усвоение чужого, а пока пусть будет так; если не по рождению, то по усыновлению Россия сделалась Европой; к дичку привит европейский черенок. Какую пользу приносит прививка, тоже увидим после, но на время признаем превращение. В таком случае, конечно, девизом нашим должно быть: «Я европейский, и ничто европейское мне не чуждо» (лат. Europaeus sum et nihil, europaei a me alienum esse pato» [*3].

Все европейские интересы должны сделаться и русскими. Надо быть последовательным, надо признать европейские желания, европейские стремления – своими желаниями и стремлениями; надо жениться на них, «ты должен выйти за них замуж» (фр. il faut les epouser»), как весьма выразительно говорят французы. Будучи Европой, можно, конечно, в том или другом быть не согласными в отдельности с Германией, Францией, Англией, Италией; но с Европой, то есть с самим собой, надо непременно быть согласным, надо отказаться от всего, что Европа – вся Европа – единодушно считает несогласным со своими видами и интересами, надо быть добросовестным, последовательным принятому на себя званию.

Какую же роль предоставляет нам Европа на всемирно-историческом театре? Быть носителем и распространителем европейской цивилизации на Востоке, – вот она та возвышенная роль, которая досталась нам в удел, роль, в которой родная Европа будет нам сочувствовать, содействовать своими благословениями, всеми пожеланиями души своей, будет рукоплескать нашим цивилизаторским деяниям, к великому услаждению и умилению наших гуманитарных прогрессистов.

С Богом – отправляйтесь на Восток! Но, позвольте, на какой же это Восток? Мы было и думали начать с Турции. Чего же лучше? Там живут наши братья по плоти и по духу, живут в муках и страданиях и ждут избавления; мы подадим им руку помощи, как нам священный долг повелевает. Куда? не в своё дело не соваться! – кричит Европа. Это не ваш Восток, и так уже много развелось всякой славянщины, которая мне не по нутру. Сюда направляется благородный немецкий Drang nach dem Osten [*4], по немецкой реке Дунаю. Немцы кое-где умели справиться со славянами, они и здесь получше вашего их европеизируют.

К тому же Европа, которой так дорог священный принцип национальностей, почла за благо отнять у немцев Италию, бывшую и без них вполне Европой, настоящей, природной, а не усыновленной или привитой какой-нибудь, – почла за нужное дозволить вытеснить Австрию из Германии; надо же чем-нибудь и бедных австрийских немцев, вкупе с мадьярами, потешить: пусть себе европеизируют этот Восток, а вы отправляйтесь дальше. Принялись мы также за Кавказ – тоже ведь Восток. Очень маменька гневаться изволили: не трогайте, кричала, рыцарей, паладинов свободы; вам ли браться за такое благородное племя; ну да на этот раз, слава Богу, не послушали, забыли своё европейское призвание.

Ну так в Персии нельзя ли заняться разбрасыванием семян цивилизации и европеизма? Немцы, пожалуй, и позволили бы: они, кажется, не думают так далеко простирать своего «натиска» (“дранг”) ; но ведь дело известное, – рука руку моет, – из уважения к англичанам нельзя. Индию они уже на себя взяли; что и говорить, отлично дело сделают, первого сорта цивилизаторы, на том уже стоят. Нечего их тут по соседству тревожить, отправляйтесь дальше.

В Китай, что ли, прикажете? Ни-ни, вовсе незачем туда забираться; чаю надо? – кантонского сколько хотите привезём. Цивилизация, европеизация, как и всякое учительство, недаром ведь делается; и гонорары кое-какие получаются. Китай – страна богатая, есть, чем заплатить, – сами поучим. И успехи, благодаря Бога, старинушка хорошие оказывает – индийский опиум на славу покуривает; не надо вас здесь.

Да где же, Господи, наш-то Восток, который нам на роду написано цивилизировать? Средняя Азия – вот ваше место; всяк сверчок знай свой шесток. Нам ни с какого боку туда не пробраться, да и пожива плохая. Ну, так там и есть ваша священная историческая миссия, – вот что говорит Европа, а за нею и наши европейцы. Вот та великая роль, которую, сообразно с интересами Европы, нам предоставит; и – никакой больше: все остальное разобрано теми, которые почище, как приказывает сказать Хлестакову повар в “Ревизоре”.

Тысячу лет строиться, обливаясь потом и кровью, и составить государство в восемьдесят миллионов (из коих шестьдесят – одного роду и племени, чему, кроме Китая, мир не представлял и не представляет другого примера) для того, чтобы потчевать европейской цивилизацией пять или шесть миллионов кокандских, бухарских и хивинских оборванцев, да, пожалуй, ещё два-три миллиона монгольских кочевников, – ибо таков настоящий смысл громкой фразы о распространении цивилизации в глубь Азиатского материка. Вот то великое назначение, та всемирно-историческая роль, которая предстоит России как носительнице европейского просвещения. Нечего сказать: завидная роль, – стоило из-за этого жить, царство строить, государственную тяготу нести, выносить крепостную долю, Петровскую реформу, бироновщину и прочие эксперименты. Уж лучше было бы в виде древлян и полян, вятичей и радимичей, по степям и лесам скитаться, пользуясь племенною волею, пока милостью Божьей ноги носят. «Гора родила мышь» (лат. „Parturiunt montes, nascitur ridikulus mus” [*5]. Поистине, горою, рождающей мышь, – каким-то громадным историческим плеоназмом [*6], чем-то гигантски лишним является наша Россия в качестве носительницы европейской цивилизации.

Зачем с такой узкой точки зрения смотреть на предмет, скажут мне? Под распространением цивилизации и европеизма на Востоке надобно разуметь не только внесение этих благ в среднеазиатские степи, но и усвоение их себе, разлитие их по лицу всей обширной русской земли. Пусть же так думающие напрягут несколько свою фантазию и представят себе, что на всём этом обширном пространстве нет могучего русского народа и созданного им царства, а раздолье лесов, вод и степей, по которым бродят только финские звероловы: зыряне, вогуличи, черемисы, мордва, весь, меря да татарские кочевники, и пусть в таком виде открывают эту страну настоящие европейские цивилизаторы, ну, например, английский мореплаватель Ченслер и Вилоуби[+13]. Сердце должно забиться восторгом от такой картины у настоящего европейца. Вместо сынов противления, которым обухом приходилось прививать европеизм (и всё ещё дело плохо на лад идёт), сюда нахлынули бы поселенцы чисто германской крови, без сомнения, под водительством благороднейшей из самих германских – англо-саксонской расы. Ведь тут бы на просторе завелись восточно-европейские, или западно-азиатские, – называйте как хотите, – соединенные штаты. Цивилизация полилась бы волною, и к нашему времени все обстояло бы давным-давно благополучно. Каналов было бы невесть сколько накопано, железных дорог – десятки тысяч верст настроено, о телеграфах и говорить нечего; на Волге, что на Миссисипи, не сотни, а тысячи бы пароходов плавало; да на одной ли только Волге! – и Дон был бы сделан как надо судоходным, и Днепровские пороги – взорваны, что ли, или прорыты; и какой бы славный «Дальний Восток» (англ. jar East [*7] открывался в дальней перспективе. А спичей-то, спичей лилось бы, я думаю, в самом маленьком штате (в каком-нибудь на Неве или даже на Москве лежащем Мери или Бетсилэнде) более, чем на всех теперешних земских и дворянских собраниях, вместе взятых. Общины, ненавистной высокопросвещенному уму, и в помине не было бы и пр. и пр. Несомненно, что общечеловеческая цивилизация, если только европейская есть действительно единственно возможная цивилизация для всего человечества, неизмеримо бы выиграла, если бы, – вместо славянского царства и славянского народа, занимающего теперь Россию, – было тут (четыре или три века тому назад) пустопорожнее пространство, по которому изредка бы бродили кое-какие дикари, как в Соединенных Штатах или в Канаде при открытии их европейцами.

Итак, при нашей уступке, что Россия если не прирожденная, то усыновленная Европа, мы приходим к тому заключению, что она – не только гигантски лишний, громадный исторический плеоназм, но даже положительное, весьма трудно преодолимое препятствие к развитию и распространению настоящей общечеловеческой, т. е. европейской, или германо-романской, цивилизации. Этого взгляда, собственно, и держится Европа относительно России. Этот взгляд, выраженный здесь только в несколько резкой форме, в сущности, очень распространён и между корифеями нашего общественного мнения и их просвещенными последователями. С такой точки зрения становится понятным (и не только понятным, а в некотором смысле законным и, пожалуй, благородным) сочувствие и стремление ко всему, что клонится к ослаблению русского начала по окраинам России, – даже к насильственному обособлению разных краев, в которых, кроме русского, существуют какие бы то ни было инородческие элементы, к покровительству, даже к искусственному усилению этих элементов и к доставлению им привилегированного положения в ущерб русскому.

Если Русь, как самобытное славянское государство, есть препятствие делу европеизма и гуманитарности и если нельзя притом, к сожалению, обратить её в «чистую доску» (лат. tabula rasa) [*8] для скорейшего развития на её месте истинной европейской культуры, «Чистокровной« (лат. pur sang [*9], то что же остаётся делать, как не ослаблять то народное начало, которое даёт силу и крепость этому общественному и политическому организму? Это жертва на священный алтарь Европы и человечества.

Не эта ли возвышенная и благородная любовь к человечеству, чуждая всякого народного эгоизма и национальной узкости взгляда, возведена в идеал в маркизе Позе[+14], герое пьесы Шиллера «Дон Карлос», выразителе идей гуманизма и свободы, «гражданине Вселенной», этом идеальном создании Шиллера, перед которым мы с детства привыкли благоговеть? Будучи природным испанцем, ведь странствовал же благородный маркиз по Европе, отыскивая врагов своему отечеству, которое считал препятствием для свободы и благоденствия человечества, и даже Солимана уговаривал выслать турецкий флот против Испании. Такая аберрация, такое искажение естественного человеческого чувства на основании логического вывода, конечно, более извинительно в немецком поэте конца прошедшего столетия, чем в ком-нибудь другом. Ведь он, родившись в каком-нибудь Вюртемберге, не имел отечества и не приобрел его до тех пор, пока в лице полководца Германской имперской армии периода Тридцатилетней войны Валленштейна [+15] не сознал, что это отечество – целая Германия. Но и такое отечество только постигалось мыслью, а не чувством.

Русскому такое состояние духа должно быть не возможно, но и оно объясняется тем же, не находящим себе примирения, противоречием между народным чувством и идеей о возвышенности пожертвования низшим для высшего и, хотя в искаженном виде, выказывает черту чисто славянского бескорыстия, так сказать, порок славянской добродетели. Этим объясняется и то, что русский патриотизм проявляется только в критические минуты. Победа односторонней идеи над чувством бывает возможна только при спокойном состоянии духа, но, коль скоро что-либо приводит народное чувство в возбужденное состояние, логический вывод теряет перед ним всякую силу и бывший гуманитарный прогрессист, поклонник Поза, становится на время настоящим патриотом. Такие вспышки патриотизма не могут заменить сознательного, находящегося в мире с самим собою чувства народности, и понятным становится, что страны, присоединенные к России после Петра[+16], не русеют, несмотря ни на желания правительства достигнуть этого, ни на бесконечно усилившиеся средства его действовать на народ, между тем как в старину все приобретения, без всякого насилия, которое не было ни в духе правительства, ни вообще в духе русского народа, быстро обращались в чисто русские области.

Столь же непримиримым с самим собою (более сочувственным, но зато гораздо менее логическим) представляется другой взгляд, получивший такое распространение в последнее время. Другой взгляд признаёт бесконечное во всём превосходство европейского перед русским и непоколебимо верует в единую спасительную европейскую цивилизацию; всякую мысль о возможности иной цивилизации считает даже нелепым мечтанием, а между тем, однако, отрекается от всех логических последствий такого взгляда; желает внешней силы и крепости без внутреннего содержания, которое её оправдывало бы, – желает свища с крепкою скорлупою. Здесь, очевидно, народное чувство пересилило логический вывод, и потому-то этот взгляд более сочувствен.

Народное чувство, конечно, не нуждается ни в каком логическом оправдании; оно, как всякое естественное человеческое чувство, само себя оправдывает и потому всегда сочувственно; но тем не менее жалка доля того народа, который принуждён только им довольствоваться, который как бы принуждён, если не говорить, так думать: я люблю своё отечество, но должен сознаться, что проку в нём никакого нет. Под таким внешним политическим патриотизмом кроется горькое сомнение в самом себе, кроется сознание жалкого банкротства. Он как бы говорит себе: я ничего не стою; в меня надобно вложить силу и вдунуть дух извне, с Запада; меня надобно притянуть к нему, насильно в него втиснуть – авось выйдет что-нибудь вылепленное по той форме, которая одна достойна человечества, которая исчерпывает все его содержание.

В нашей литературе с лишком тридцать лет тому назад появилась журнальная статья «Философические письма» покойного Петра Чаадаева[+17];(1794-1856) , которая в своё время наделала много шума. В ней выражалось горькое сожаление о том, что Россия, вследствие особенностей своей истории, была лишена тех начал (как, например, католицизма), из развития которых Европа сделалась тем, что она есть. Соболезнуя об этом, автор отчаивается в будущности своего отечества, не видя и не понимая ничего вне европеизма. Статья эта имела на своей стороне огромное преимущество внутренней искренности. В сущности, то же горькое сознание лежит и в основе нашего новейшего, чисто внешнего политического патриотизма; он только менее искренен сам с собой, менее последователен, надеется собирать там, где не сеял.

Если в самом деле европеизм заключает в себе всё живое, что только есть в человечестве, столь же всесторонен, как и оно, в сущности, тожествен с ним; если всё, что не подходит под его формулу, – ложь и гниль, предназначенные на ничтожество и погибель, как всё неразумное, то не надобно ли скорей покончить со всем, что держится на иной почве своими корнями? К чему заботиться о скорлупе, не заключающей в себе здорового ядра, – особенно ж к чему стараться о придании большей и большей твердости этой скорлупе? Крепкая внешность сохраняет внутреннее содержание; всякая твердая, плотная, компактная масса труднее подвергается внешнему влиянию, не пропускает животворных лучей света, теплоты и оплодотворяющей влажности. Если внешнее влияние благотворно, то не лучше ли, не сообразнее ли с целью широко открыть ему пути, – расшатать связь, сплачивающую массу, дать простор действовать чуждым, посторонним элементам высшего порядка, вошедшим, по счастью, кое-где в состав этой массы? Не скорее ли проникнется через это и вся масса влиянием этих благодетельных элементов?

Не скорее ли проникнется европеизмом, очеловечится вся Русь, когда её ОКРАИНЫ примут европейский склад, благо в них есть уже европейские дрожжи, которые – только не мешайте им – скоро приведут эти окраины в благодетельное брожение. Это брожение не преминет передаться остальной массе и разложить всё, что в ней есть варварского, азиатского, восточного; одно чисто западное останется. Конечно, все это произойдёт в том только случае, когда в народных организмах возможны такие химические замещения, но в такой возможности ведь не сомневается просвещенный политический патриотизм. Зачем же мешать благодетельному химическому процессу? «Вещество (тело) движется не иначе, как будучи текучим» (лат. Corpora non agunt nisi fluida» [*10].

Если бы, например, политический организм Римской империи сохранил свою крепость, то разве могли бы вошедшие в состав его народы подвергнуться благодетельному влиянию германизма? Нет, как хотите: прав автора брошюр «Что сделают с Польшей?» (1864) о России и русских делах г. Шедо-Ферроти [+18]. Справедливо также и название ультрарусской партии, придаваемое такому чисто внешнему политическому патриотизму. Если Русь есть Русь, то, конечно, смешно говорить о русской партии в этой Руси. Но если Русь есть вместе с тем и Европа, то почему же не быть в ней русской, и европейской, и ультрарусской, и ультраевропейской партии?

Отчего же, однако, нет чего-либо подобного в других государствах, – отчего не может быть, например, ультрафранцузской партии во Франции? Оттого, что Франция есть вместе с тем и настоящая Европа, что существенного противоречия между интересами Франции и интересами Европы быть не может, как и не может его быть противоречий между Целым и его частью. Но в некоторых исключительных обстоятельствах и это, однако же, может случиться. Так, при Наполеоне I была партия, обнимавшая собою почти всех французов, которая желала поработить Европу так и теперь есть партия, которая желает присоединить Бельгию и вообще левый берег Рейна. Такая партия может быть названа ультрафранцузскою, в противоположность партии европейской, не желающей этих захватов.

Но, по мнению Европы, Россия не составляет плоти от плоти европейской и кости от костей её. По мнению самих русских европейцев, Россия только ещё стремится сделаться Европой, заслужить её усыновление. Не вправе ли Европа сказать им:

Если вы истинно хотите быть Европой, зачем же вам противодействовать германизации Балтийского края, – вы ещё только хотите сделаться европейцами (и я не знаю, как это вам удастся), а вот тут уже есть настоящие природные европейские деятели, зачем же вы хотите остановить их действия во благо Европы, а следовательно, – и человечества? Значит, слова ваши неискренни; вы свои частные русские интересы ставите выше европейских, – вы, значит ультрарусская партия”.

То же самое могут сказать и по отношению к западным губерниям, и по многим другим вопросам Противоположность интересов, которая временно возникает между Европой и Францией, а между Россией и Европой постоянна, по крайней мере, во мнении самой Европы. Не вправе ли после этого Европа в России, имеющей претензию на принадлежность к Европе, называть ультрарусской ту партию, которая, разделяя эту претензию, вместе с тем не хочет подчинять частных русских интересов интересам общеевропейским? Как примирить со всем этим естественное и святое чувство народности – не знаю; думаю, что на почве чисто политического патриотизма примирение это вовсе и немыслимо.

Чисто политический патриотизм возможен для Франции, Англии, Италии, но невозможен для России, потому что Россия и эти страны – единицы неодинакового порядка. Эти европейские страны суть только политические единицы, составляющие части другой высшей культурно-исторической единицы – Европы, к которой Россия не принадлежит по многим и многим причинам, как постараюсь показать дальше. Если же – наперекор истории, наперекор мнению и желанию самой Европы, наперекор внутреннему сознанию и стремлениям своего народа – Россия все-таки захочет причислиться к Европе, то ей, чтобы быть логической и последовательной, ничего другого не остаётся, как отказаться от самого политического патриотизма, от мысли о крепости, цельности и единстве своего государственного организма, от обрусения своих окраин, ибо эта твёрдость наружной скорлупы составляет только препятствие к европеизации России.

Европа, не признающая другого культурного начала, кроме германо-романской цивилизации, так и смотрит на это дело. Наши шедо-ферротисты и вообще гуманитарные прогрессисты, великодушничая a la Поза, разделяют этот же взгляд, хотя и не совсем сознательно; только наши политические патриоты, к чести их народного чувства, но не их логики, желая результатов, отвергают пути, ведущие к ним самым скорым, легким и верным образом.

Где же искать примирения между русским народным чувством и признаваемыми разумом требованиями человеческого преуспеяния или прогресса? Неужели в славянофильской мечте, в так называемом учении об особой русской, или всеславянской, цивилизации, над которым все так долго глумились, над которым продолжают глумиться и теперь, хотя уже и не все? Разве Европа не выработала окончательной формы человеческой культуры, которую остаётся только распространять по лицу земли, чтоб осчастливить все племена и народы? Разве не пройдены все переходные фазисы развития общечеловеческой жизни и поток всемирно-исторического прогресса, столько раз скрывавшийся в подземные пропасти и низвергавшийся водопадами, не вступил, наконец, в правильное русло, которым остаётся ему течь до скончания веков, питая все народы и поколения, увлажняя и оплодотворяя все страны земли?

Несмотря на всю странность такого взгляда, который в подтверждение своё не может найти решительно ничего аналогического в природе, где всё имеющее начало имеет и конец, всё исчерпывает своё содержание — таков, однако же, исторический догмат, в который верует огромное большинство современного образованного человечества. Что в него верует Европа, – в этом нет ничего удивительного, – это совершенно сообразно с законами человеческого духа. Только та деятельность плодотворна, то чувство искренне и сильно, которые не сомневаются в самих себе – и считают себя окончательными и ВЕЧНЫМИ. Не считает ли всякий истинный художник создаваемые им формы последним словом искусства, далее которого уже не пойдут; не считает ли учёный, вырабатывающий какую-нибудь теорию, что он сказывает последнее слово науки, объясняет всю истину, – что после него, конечно, будут пополняться частности, но данное им направление останется навсегда неизменным? Не считает ли государственный муж, что принятая им система должна навеки облагодетельствовать его страну? Не считает ли, наконец, влюбленный, несмотря на знаменитый стих “а вечно любить невозможно” и на опыт огромного большинства людей, что его чувство составляет исключение и продлится в одинаковой силе столько же, сколько сама жизнь?

Без этой иллюзии ни истинно великая деятельность, ни искреннее чувство невозможны. Рим считался вечным, несмотря на то, что Мемфис, Вавилон, Тир, Карфаген, Афины уже пали, и потому только казался он римлянам стоющим тех жертв, которые для него приносились. Но и те, которые не могут претендовать на честь принадлежать к Европе, так ослеплены блеском её, что не понимают возможности прогресса вне проложенного ею пути, хотя при сколько-нибудь пристальном взгляде нельзя не видеть, что европейская цивилизация такая же односторонняя, как и все на свете. Теперь поняли, что политические формы, выработанные одним народом, только для одного этого народа и годятся, но не соглашаются распространить эту мысль и на прочие отправления общественного организма.

Кроме только что упомянутого мной личного чувства, требующего нескончаемости, есть ещё причины, по которым мысль о возможности возникновения иной цивилизации, кроме европейской, или германо-романской, кажется более чем странной огромному большинству образованных людей не только в самой Европе, но и между славянами. По моему мнению, главнейшие Причины эти заключаются в неверном понимании самых общих начал хода исторического процесса, – в неясном, так сказать, туманном представлении исторического явления, известного под именем прогресса, в неправильном понятии, которое обыкновенно составляют себе об отношении национального к общечеловеческому, и ещё в одном предрассудочном понятии о характере того, что называется Западом и Востоком, – понятии, принимаемом за аксиому и потому не подвергаемом критике. Обращаюсь прежде к этому предрассудку, хотя он далеко не имеет того значения, которое я приписываю первым причинам. Это поможет нам несколько расчистить почву под ногами, ибо весьма часто мы не принимаем истины не потому, чтобы вывод её казался сам по себе сомнительным, а потому, что вывод  противоречит другим нашим убеждениям, посторонним этому выводу.

Комментарии

[+1] Сто раз я призывал вас, сейчас кричу
Вам, раскиданные по всему миру Славяне,
Будем единым целым, а не раздробленными,
Будем или все, или ничто.
Коллар. Дочь Славы
Отрывок из поэмы «Дочь Славы» чешского поэта и ученого Яна Коллара (1793-1852), профессора Венского университета, автора исследования «О литературной взаимности славян».

[+2] «….через знаменитую Алаунскую плоскую возвышенность…» — Алаунская возвышенность — древнее название западной части Среднерусской возвышенности.

[+3] Сарпа и Маныч — Сарпа — наиболее крупное озеро в цепи Сарпинских озер на правобережье нижней Волги. Маныч — комплекс озер и лиманов, а также р. Маныч в южной части Ставропольского края.

[+4] Дюбуа де Монпере (де Монтре) Фредерик (1798-1850), французский путешественник, археолог, этнограф. Данилевский цитирует отрывки из его книги «Путешествие вокруг Кавказа. У черкесов и абхазов, в Колхиде, в Грузии, в Армении и в Крыму» (Voyage autour Abhases, en Colchide, en Georgie, en Armenie, et en Crimee. V. 1-6. Paris, 1839-1843).

[+5] Танаис — древнее название Дона.

[+6] Страбон (ок. 63 до н. э. — ок. 20 н. э.), древнегреческий географ, путешественник, автор труда «География» (русск. изд.: География в семнадцати книгах. М., 1879).

[+7] Меотийское море — древнее название Азовского.

[+8] Гомер — легендарный эпический поэт Древней Греции; ему приписывается авторство «Илиады» и «Одиссеи».

[+9] Фалес (ок. 625-547 до н. э.), древнегреческий философ, основатель Милетской школы (г. Милет).

[+10] Геродот (ок. 484-425 до н. э.), древнегреческий историк, автор «Истории» в девяти книгах (русск. изд.: В 2 т. М., 1888).

[+11] Гиппократ (ок. 460-377 до н. э.), древнегреческий врач, автор медицинских сочинений, объединенных в так называемый «Гиппократов сборник».

[+12] «…возобновленной Римской империи Карла Великого…» — Карл Великий (ок. 742-814), франкский король, в результате завоеваний которого образовалось государство, охватывающее почти все европейские владения Рима.

[+13] «..европейские цивилизаторы… Ченслер и Вилоуби…» — Ченслер Ричард (г. рожд. неизв.— ум. 1556), английский мореплаватель, совершивший рейд до устья Сев. Двины; посещал Москву, где был принят Иваном IV, получил право свободной торговли на территории России. В 1553 г. Ченслер командовал судном в экспедиции, возглавляемой Вилоуби (Уиллоби) Хью (г. рожд. неизв.— ум. 1554), который пытался достичь Китая и Индии Северным морским путем. Экспедиция закончилась неудачей: два судна из трех погибли. Погиб и Уиллоби.

[+14] Маркиз Позе (Поза) — герой пьесы Шиллера «Дон Карлос», выразитель идей гуманизма и свободы, «гражданин Вселенной».

[+15] Валленштейн (Вальдштейн) Альбрехт (1583-1634), полководец Германской имперской армии периода Тридцатилетней войны. Ф. Шиллер (1759-1805), происходивший из провинциального Вюртемберга, представил Валленштейна в одноименной трилогии выразителем общенациональных немецких идей и интересов.

[+16] «..страны, присоединенные к России после Петра…» — часть Польши, Таврия, Крым, Грузия, Казахстан, Средняя Азия, Закавказье, Приамурье.

[+17] «…журнальная статья покойного Чаадаева…» — Чаадаев Пётр Яковлевич (1794-1856), автор «Философических писем», первое из которых было опубликовано В. Г. Белинским и Н. В. Станкевичем в журнале «Телескоп» (1836). Именно эту статью имеет в виду Н. Я. Данилевский. «Философические письма» содержали первую историософию России западнической ориентации.

[+18] «Нет, как хотите, г. Шедо-Ферроти прав» Шедо-Ферроти — литературный псевдоним барона Фиркса Ф. И. (1812-1872), официозного публициста, автора брошюр о России и русских делах, одна из них по поручению правительства была написана с целью дискредитации Герцена и его лондонских изданий. Издавал в Бельгии газету «Отголоски русской печати». Данилевский, по-видимому, имеет в виду брошюру Шедо-Ферроти «Que feraton de la Pologne?» («Что сделают с Польшей?») (1864), где автор протестовал против жесткого правительственного курса в отношении к Польше и осуждал М. Н. Каткова («Русский Вестник») за «ультрарусские» высказывания.

Примечания

[*1] Вот что говорит об этом предмете знаменитый путешественник Дюбуа де Монпере[+4]: “Все это доказывает, что была прикавказская страна, носившая название Азии. В самом деле, откуда это древнее и странное разграничение Европы от Азии, отделяемой Танаисом[+5] (странное, конечно, но все-таки менее странное, чем разграничение Уралом), если бы не было к северу от Кавказа страны, называемой Азией”.
“Доказано также, что Страбон[+6] разумел под Азией особую страну около Синдики (части Таманского полуострова) – Азию в собственном смысле этого слова и что всегда в этом именно смысле принимает он это название, описывая берега Меотийского моря[+7]. Любопытно заметить, что по гречески asij означает ил, который река несет с собой и осаждает. “asioj”, “asia” – илистый, топкий, как берега устьев реки, – название, которое так хорошо применимо к устьям Кубани, на которые распространялась Азия в собственном смысле. Из собственной Азии вышли асканазы-гомериты Малой Азии, девкалиониды, дарданиды и проч. Вероятно, что асканазы в своих переселениях принесли с собой название своей родины, которое было таким образом пересажено в Малую. Азию и там укоренилось, чтобы распространиться на целую часть света”. – Примеч. авт.

[*2] теократической. – Сост.
[*3] Я европейский, и ничто европейское мне не чуждо (лат.) – Сост.
[*4] Движение (натиск) на Восток (нем.) – формула германской восточной политики. – Сост.
[*5] Рожают горы, а родится смешная (ничтожная) мышь (лат.). – Сост.
[*6] Излишеством – Сост.
[*7] Букв.: Дальний Восток; здесь: вид, обзор (англ.) – Сост.
[*8] Чистую доску (лат ) – Сост.
[*9] Чистокровной (фр.) – Сост.
[*10] Вещество (тело) движется не иначе, как будучи текучим (лат.).

Далее… ГЛАВА IV. Цивилизация европейская тожественна ли с общечеловеческою?

Культурно-исторические типы и некоторые законы их движения и развития.
1864 и 1854 годы.

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован.Необходимы поля отмечены *

*