Василий Розанов. «Последние листья». Богатство

11.01. 1916
Для того чтобы любить отечество — нужно что-нибудь для него сделать.
Но эти господа — от декабристов до социалистишек — старались только в чем-нибудь повредить России.
И естественно её ненавидеть.

17.01. 1916
Богатство вообще есть средство к существованию: и человек, который «живёт», а не «средствует«, естественным образом никогда не выберет «целью» жизни заготовление «средств к ней».
Поэтому «буржуи» и «буржуазия» есть совершенно неестественное существование человека и ненатуральный фазис истории.
Его и не было. Например — в средние века. Не было в Риме, у греков. В Халдее не было.
Его нигде не было, кроме нашего века. Воистину отвратительного века.
XIX век есть классический век буржуазии и, м. б., с ним она кончится.
Как она пришла? Откуда пришла?
Её принесли евреи: и недаром их держали в «гетто», отделении от прочих. Вырвавшись из гетто — они разнесли с собою этот странный, дикий вид существования, который заключается в «заготовлении средств к существованию».
Это странная, специфически буржуазная нация. Нация, где все буржуа, в которой уже рождаются буржуями. Адам сотворенный уже нашёл золото в раю; Товит посылает сына Товию в Экбатаны мидийские получить долг с процентами, Иосифа продают его братья купцам-измаильтянам, Христос продается за 30 сребреников.

Есть между золотом, деньгами и евреями что-то урожденно-родственное. Они все «золотые», «в золоте», золочёные, «Гольденберги».
Хорошо. Но что нам, европейцам, за дело до этого? Мы «выпьем», разнесём «еврейскую лавочку» и устроим «турнир».
Или — «паломничество».
Евреи заразили нас буржуазиею, будем верить — временно. Нам этого просто не надо. Не интересно. Нам интересны миннезингеры, поэзия, «всемирное тяготение».
Буржуазный фазис уродства должен пройти.
Замечательно, что, заразив буржуазией, евреи заразили Европу и социализмом. Естественно и само собою: п. ч. социализм есть только увенчание и завершение буржуазии. То исключительное и, в сущности, редкое явление, что «некоторые люди озабочены не самою жизнью, а добыванием средств к жизни«, становится «в самую душу цивилизации», и она становится совершенно сумасшедшим спортом добывания средств к жизни — для чего, черт знает. «Скорее, скорее, хлеба, машин, яиц, хлопка, везите, перевозите, обрабатывайте, ситцы, сахар, яйца, льна, срубайте леса, переделывайте в дрова, переделывайте в паркет, скорее! скорее! скорее!»
— Безголовое чудовище: да зачем тебе все это надо?
Но чудовище давно уже «безголовое» и кричит:
«Скорее, скорее!.. Телефон, машины… Культура, вперёд, движемся, летим!»
Совершенно естественно, что та же нация, которая почувствовала золото «уже в раю», увидела к концу времён — второй и «последний рай», — тоже в золоте «Гольденберги».
Для нас это совершенно безумие, для них совершенно естественно.
«Последний страшный суд»… «Грехи»… «Взыскание»…
— Пхе… ничего не будет. Мы будем есть быка — иудейская молитвенная мифология — величиною с гору, величиною до неба.
Бессмысленное съедание быка на том свете, жратва — вот всё, чего ожидают и жаждут евреи. Применительно «к теперешним временам», я думаю, они «быка» заменяют «банком». «Мы будем и там принимать золото и выдавать золото… Золото, золото…«
Поразительно, что благородная, великодушная и впечатлительная Европа заразилась таким скудным идеалом. Заразилась провалом всех идеалов и постановкой на месте их денежного мешка: ей, в сущности, не нужного.
Что значит воображение.

«Теория экономического материализма»… «Все явления истории объясняются экономическими состояниями, экономическими явлениями, экономическими процессами».

Это не нужно опровергать, это нужно лечить. «Человек не имеет головы. Я у него её не вижу. Я всегда смотрю на ноги и вижу только ноги». Это рассуждение сапожника, казавшееся правдоподобным Писареву, теперь преподается «как наука» в университете.
— Моя дочь вышла замуж за ноги, потому что снизу у ее жениха были сапоги.
— Моя мать вытянула ноги: потому что когда она умерла, то ее положили на стол, и я увидел ее ноги в туфлях.
— У моей жены родились детские ножки: потому что со времени родов она все напоминает мне, что нужно купить «детские башмачки».
— Лечат мою тещу врачебные ноги: пот. что когда она ожидает д-ра и бывает звонок, — то потом по комнатам «стучат ноги».
Жизнь и смерть — ноги. Ноги, сапоги, башмаки, кожа, кожевенная торговля, фабрика изготовления сапог под именем «Скороход».
Вот «экономический матерьялизм», «теория исторического матерьялизма», где все осязательно «пахнет кожей и трудом», где нет цветов, ангелов, Бога, умер царь и убиты все цари, а настала Вальпургиева ночь.
—— Сгинь, нечистый.
Социализм, однако, продолжает стоять, п. ч. он не слышит, не видит, потому что он деревянный, в сущности, мертвый. Мертвецы не умирают, а их выносят. И социализм не будет никогда «поврежден», но пройдет весь и сразу, как только европейское человечество вернётся к нормальной европейской жизни.
С песней и сказкой.
С бедностью и трудом.
С молитвой, подвигом.
И не помышляя быть богатым.

14.02. 1916
(…) Какое каннибальство… Ведь это критики, т. е. во всяком случае, не средние образованные люди, а выдающиеся образованные люди. (…)
Каннибалы. Вы только каннибалы. И когда вы лезете с революцией, то очень понятно, чего хотите:
—— Перекусить горлышко.
И не кричите, что вы хотите перекусить горло только богатым и знатным: вы хотите перекусить человеку.
П. ч. я-то, во всяком случае, уж не богат и не знатен. И Достоевский жил в нищете.
Нет, вы золоченая, знатная чернь. У вас довольно сытные завтраки. Вы получаете и из Финляндии, и от Японии. Притворяетесь «бедным пиджачком» (Пешехонов). Вы предаете Россию. Ваша мысль — убить Россию, и на её месте чтобы распространилась Франция «с её свободными учреждениями», где вам будет свободно мошенничать, п. ч. русский полицейский еще держит вас за фалды.

29.01. 1916
(…) Отчего «ненавижу«?
Да я ненавидел, оттого что был несчастен. И несчастен был оттого, что ненавидел.
Этого мне в голову не приходило. И понял лишь в Ельце, когда, заглянув «в глубокий колодезь дома Рудневых — Бутягиных» — полюбил их всех. И полюбя — почувствовал неудержимую, буйную радость: и в тот же момент стал счастлив. (…)
Злоба всегда течёт из худа. Злоба, гнев, отчаяние и наконец желание умереть. «Худо» умирает худою смертью, а добру принадлежит вечная жизнь, и оно входит в вечную радость. (…)
«Дурное» вообще сперва убивает, потом убивается.
И вот о его-то «гробе» можно поистине сказать:
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.
«Последние листья». Василий Розанов.

31.01. 1916
Нельзя побеждать шума шумом.
Шум нужно побеждать тишиной.
Такова казалось бы сущность еврейского вопроса.
Их можно победить только монастырем: силу их — красотой монастыря.
Да. Но тут nota bene: они просто предоставят нам умирать в монастырях, вымирать в монастырях.
Разовьются две цивилизации: банков и техники; и — обок с нею — «бегунов», «странников», лапотников, попрошаек и нищих.
И, м. б., придет минута, когда иудеи скомандуют всемогущей и тогда полиции, но уже перешедшей под их негласное руководительство, да даже и под явную власть:
— Убрать всю эту христианскую гадость с глаз долой.
Печать уже теперь заворачивается к этому: Иегова везде бегает свободно, у него везде «паспорт», в «Русских ведомостях», в «Русском Богатстве«. Он «покумился» с Горьким. А имя Христа молчаливо запрещено в русской литературе.
Не Максим же Ковалевский будет рассуждать о Христе. И не Пешехонов Алексей.
А о Бялике они напишут. Сперва о Бялике и потом об Иегове.
О Бялике — охотно и по своей воле. На то он Максим Ковалевский. А об Иегове русские через 20 лет начнут писать, п. ч. их уже заставят.
Я уже не увижу, но сын мой увидит, как крючковатые пальцы еврея возьмут за горло сына Анастасии Алексеевны, вообще возьмут «свободного русского писателя» и поставят его на почву «трудных денежных обстоятельств» и заставят пропеть все те песни, какие приятно будет выслушать еврею. То-то соловьем зальётся русская литература.

02.02. 1916
Вот что, однако, евреи, помните: что все святое отойдет от вас и перейдет к нам.
Будет вторая линия пророков, которая опять восстанет на вас: но её вы уже не изобьёте. И она восстанет именно за нас, за Русь, тогда «доедаемую».
Вас они спросят: как вы могли убить народ кроткий и ничего вам не сделавший, — изнурить, обобрать, споить, развратить, растлить и убить.
Это спросят ваши же вас. Ибо между вами на 1000 Ротшильдов, Поляковых и грузенбергов будет рождаться один всё-таки с правдою и справедливостью.
Будут рождаться, которых вы не купите.
Мы не умеем теперь ни говорить, ни делать, ни доказывать. Вы нас задавили, как «угнетённая нация», и задавили именно через то, что об вас как «униженных» нельзя подымать голоса и ничего писать. В этом положении мы не умеем найтись: — «Меня обирает страдалец: и так как он страдалец, то я не сопротивляюсь, ибо тогда прибавлю ему к страданию еще страдание». Он, очистив карманы, втыкает мне в сердце нож и убегает. Суть юдаизма и Европы.
Жертва с воткнутым ножом — Франция.
Та «богатая Франция», в которой собственно богаты 500 000 евреев, но уже чертовски богаты, и у которой занимает Россия деньги: но она занимает их не у французов, а у евреев-французов.
Итак, эта занимающая Россия — жертва, к которой приближается нож.
И вы, конечно, зарежете нас, как зарезали Францию. Но Франция износилась и о ней не поют даже панихид.
О России запоют и панихиду, ибо она 1000-летний ребенок, а детей нельзя бить.
И запоют — эта 1/1000 ваших: и вот это будет минута конца Израиля.

8.02. 1916
Я отыскал Астарту в Израиле.
Это — их миква.
О, как она больше волнует, соединяет, чем все эти Венеры, хорошенькие барашки из мрамора.
Мрамор холоден. Да ведь и в микве холодно. Но умные жиды выбрали холодную воду, п. ч. после погружения в неё — «раз—раз—раз» — тело горит.
Горение-то тела им и нужно было. «Всё — для субботы».
У жидов есть обыкновение: купив что лакомое на неделе, они не съедают это сейчас, а припрятывают и говорят: «Отложим это до субботы».
Тоже намек и воспитание, даже детям, мальчикам, девочкам: «Всё лакомое — в субботу».
«Не забывайте Мои субботки». Ещё бы забыть.
Ехав из Сахарны в Петроград, в первые дни августа, проезжали «местечко» Рыбницу. Неописуемое зрелище. То, что всего больше кинулось в глаза — даже не свечки на окнах: кинулось, что все двери были настежь. Не приоткрыты, а распахнуты. Об этом я вспомнил в Талмуде, и тотчас же догадался, что у жидов есть своеобразная и «на свой вкус» хлыстовщина. Именно в Талмуде есть следующее правило:

«Хорошо (благочестиво) приготовляясь к празднованию субботы, если есть в дому несколько клетей (как бы квартир отдельных семей) или если домы (лачуги? в бедной Иудее) прилегают тесно друг к другу, — то связывать их в одну клеть, отворяя двери».

Поразительно. Я сообразил, что в будни, если «кое-что бывает в субботу» — то в таком случае «запах фаршируемой щуки» переносится из клети в клеть, запахи соединяются, волнуются, сливаются, как «голубой свет и розовый, идя волнами, сливался в старом замке» кругом колдующего колдуна («Страшная месть»), те невольные выкрики, которых ей-ей не умею сдержать, — да и в «Тысяче и одной ночи» мне про такое обстоятельство попалось выражение: «Она наполнила криками упоения весь дом». «Всяко бывает», и всякие попадаются. Мудрый Моисей и сказал: «Не запирайте двери, все счастливы», «Если вы не запрете их, упоение даже увеличится». Как это у Пушкина:

Не стая воронов сбиралась…
… вкруг огней…
И млад, и стар, и всяк,
И в длинных локонах еврей.

Хорошо. Так в Рыбнице, вообразите (был уже 1-й час ночи) все, «кому незачем слушать и видеть» — ушли из домов: и я видел, около вокзала, упоенно флиртующих гимназистов и гимназисток. Так и ухаживают, так и ухаживают. В глазах — ни порошинки сна. Я спросил:
— Что же вы не дома??!!
Мне ответили интеллигентные счастливые лица:
— А зачем же «дома»: суббота — праздник — отдых, и мы здесь гуляем.
Да. Но вот «папаши» и «мамаши» не здесь: однако же бесспорно они и дома чувствуют себя «в гульбе».
Зрелище субботы я никогда не видал в жизни; кроме этого случая в Рыбнице. И сказал в сердце своем: «О субботе ничего и незачем читать — её надо увидеть».
Ах, субботу нельзя забыть: как и хлысты не могут забыть и отстать от своих «радений».
— Сюда приходят, но не уходят.
Так «радеют», — но как и свойственно осторожному и мудрому народу, — размеренно, пластично, без безобразных видов, для сокрытия которых надо тушить свет, — евреи, свою «субботу».

20.02. 1916
…дело в том, что «драгоценные металлы» так редки, а грубые — попадаются сплошь. Это и в металлургии, это и в истории.
Почему железа так много, почему золото так редко? Почему за алмазами надо ехать в Индию или Африку, а полевой шпат — везде. Везде — песок, глина. Есть гора железная — «Благодать». Можно ли представить золотую гору? Есть только в сказках. (…)
Почему я воображаю, что мир должен быть остроумен, талантлив? Мир должен «плодиться и множиться», а это к остроумию не относится.
В гимназии я раздражался на неизмеримую глупость некоторых учеников и тогда (в VI—VII кл.) говорил им: «Да вам надо жениться, зачем вы поступили в гимназию?» Великий инстинкт подсказывал мне истину. Из человечества громадное большинство, из 10 000—9999 имеют задачею — «дать от себя детей», и только 1 — дать сверх сего «кое-что».
Только «кое-что«: видного чиновника, хорошего оратора. Поэт, я думаю, приходится уже 1 на 100 000; Пушкин — 1 на биллион «русского народонаселения».
Вообще золота очень мало, оно очень редко.     История идёт «краешком», «возле болотца«. Она собственно не «идёт», а тащится. «Вон-вон ползёт туман, а-гро-мадный». Этот «туман», это «вообще» и есть история.
Мы все ищем в ней игры, блеска, остроумия. Почему ищем? История должна «быть» и даже не обязана «идти». Нужно, чтобы всё «продолжалось» и даже не продолжалось: а чтобы можно было всегда сказать о человечестве: «а оно все-таки есть».
«Есть». И Бог сказал: «Плодитесь и множитесь«, не прибавив ничего о прогрессе. Я сам — не прогрессист: так почему же я так печалюсь, что всё просто «есть» и никуда не ползёт.

11.03. 1916
Мысль моя, — пожалуй основная или одна из основных для «всего Розанова», — состоит в том, что Россия и русские призваны выразить вечность и высшесть «частного начала« в человеке и человечестве, что  русские не по судьбе, а по идеалу и желанию останутся вечным «удельным княжеством» Божиим на земле, вечным «уездом» в политической системе царств, вечно «на вторых ролях» в духовном мире, философии, сознавая, чувствуя и исповедуя, что «Высшее» Богу, у Бога, что там «Бог сидит» и заглядывать сюда человеку не только не должно, но и опасно, грешно, страшно.
Бог — велик.
А мы — маленькие. И пусть это будет (останется вечно).
Таким образом, Россия не «Рим», — первый или четвертый, — а отрицание Рима в самом принципе его, страсти его, воле его. «Не хочу!» «Не хотим». «Страшно». «Грешно«.
Мы глупы и должны оставаться глупыми, мы по мелочам грешны и дурны и должны оставаться дрянцо, мы — воробьи, воробьиная порода, всё переводим и ни на чём не стоим («переводная литература», «романы Эженя Сю«).
Это, конечно, содержит в себе и грусть и страх. «Но разве может человек не бояться?» «Гром убьёт».
Вот этого «грома» мы должны бояться. «Гром» — «Рим». И он страшен, и место его страшно.
«Не надо. Закрываем глаза». «Вам бы лишь картишки. И то немного».
Конечно, это грустно. Но, позвольте, разве человек не должен быть немного грустен вечно?
В маленьком человеке зародится теплота, а это и надо. «Рим» холоден, и все «Римы» были холодны и люты. Под «Римом» трещали кости, а если мы «грязь», то каким же образом под нами затрещат кости? Значит, «ура! мы никого не давим».
Вот это нужно, чтобы никакой человек никакого не давил. И от этого, от отвращения к этому — вековечное отрицание Рима и (это есть положительная сторона нашей истории) борьба против всего, что «скачет до Рима». Не надо «Рима» ни у нас и ни у кого.
Земля, вся планета, «такая маленькая и второстепенная» (уж это-то, конечно, и очевидно), должна быть «царством уездов» без всякого средоточия. Повышения относительные и временные могут быть, но отрицается «абсолютная высота», которая принадлежит только Богу.
Это глубоко живёт в нашем народе, в наших святых, которые — ни один и не вышли в «отцов Церкви», в «учителей Церкви». И не надо таких особенных «учителей«, пусть всякий учится «по-своему». Сыщички пусть будут «кой-какие», «под Бонч-Бруевича» потому, что ему надо же, малому, какое-нибудь занятие. Пусть изменчишки будут, пусть бунтишки, но, пожалуйста, «без принципа«, а как факт. Пусть волнуются. Небольшим волнением.

И умрем. И уснём. Сном лёгким потому, что жили без злодеяния.
Легко ли римлянам теперь на том свете? А, то-то же.
А вечная жизнь «там» — крайнее. Это уже абсолют (Бог).

11.03. 1916
«Добро», «добрый поступок», «добрая (благожелательная) мысль» — такой же «атом» «жизни всех», как «атом» физических тел. И его подобным же образом нельзя, глупо и вредно отрицать. Без «доброго поступка» жизнь всех развалится. Не держа перед собою мысленно «доброго поступка«, нельзя построить систему государства, общества, экономики. «Добрый поступок» есть истинный «столп», из которого не только практически, но и умозрительно строится всё в обществе.
Отсюда «святой» (пусть даже «городовой»), как «столп общества», ибо он есть вечный хранитель «атомов» общества и даже новый родитель их. И мысль, что и жизнь должна быть построена на «святых», на «святцах». И, наконец, отсюда же, что наша слабая и грешная русская жизнь есть все же высшая на земле, ибо у одних русских есть глубокая вера и убеждение, что «жизнь должна быть построена на святых».