Путь русского конквистадора

В 2026 году исполнилось 140 лет со дня рождения русского поэта Серебряного века Николая Гумилёва (3 (15) апреля 1886 — 26 августа 1921), создателя школы акмеизма, прозаика, драматурга, переводчика, литературного критика, африканиста, путешественника. Крым не раз становился для Николая Гумилёва местом, куда он возвращался в переломные моменты своей жизни.

«Путь конквистадора»

Так называлась первая книга Николая Гумилёва, увидевшая свет в конце 1905 года. Стихотворения 19-летнего гимназиста раскрывали романтический образ отважного воина и отчаянного авантюриста – завоевателя и исследователя новых земель.

Экземпляр своей первой книжечки автор отправил в Евпаторию, где обос­новалась семья Горенко. Николай пылал чувствами к 15-летней Анне Горенко, но она не отвечала ему взаимностью. Впрочем, не чуждая дара муз юная барышня, в будущем поэтесса Анна Ахматова, внимательно изучила творчество начинающего поэта и уверенно расшифровала тайнопись адресованных ей строк, отметив их на полях лаконичным: «Мне». Их переписка возобновилась, и летом 1906 года Николай примчался в Евпаторию с решимостью изменить свою судьбу, сделать возлюбленной предложение руки и сердца и вместе с ней уехать в Париж.

Затем Гумилёв уехал учиться во Францию один. Слушал лекции по французской литературе в Сорбонне, изучал живопись и много путешествовал. Побывал в Италии и Франции, издавал литературный журнал. В Сорбонне Гумилёв познакомился с молодой поэтессой Елизаветой Дмитриевой, которая через несколько лет сыграла роковую роль в его судьбе.

Изысканный бродит жираф…

Муза дальних странствий всю жизнь страстно влекла поэта. Он побывал в Турции, в Египте, в Греции. Много путешествовал по Африке, бродил по горам и пустыням, испытал множество приключений. Всем запомнились его волшебные строчки:

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далёко, далёко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

В Аддис-Абебе русский поэт побывал на парадном приёме у негуса — царский титул в Эфиопии. В Хараре познакомился с Расом Тэфэри Мэконныном — это титул и имя до коронации последнего императора Эфиопии Хайле Селассие I (1892-1975), впоследствии ставшем императором. Поэт подарил будущему императору ящик вермута.

Странствовать по Африке было делом опасным. Так, на переправе по пути в селение Шейх-Гуссейн одного из его спутников чуть не утащил крокодил. Там Гумилёв решил проверить свою греховность – по абиссинской традиции он должен был обнажённым пролезть в узкую щель между двумя скалами. Это не религиозный догмат эфиопской церкви, а местное поверье, которое зафиксировал русский путешественник. Если испытуемый застревал, то умирал в страшных мучениях – никто не смел помочь ему выбраться и даже дать воды или хлеба. У камней лежало множество костей, видимо, грешников было много. Гумилёв рискнул – и благополучно вернулся.

Николай Гумилёв ездил в Африку не только в поисках новых острых впечатлений. В результате своих путешествий Гумилёв стал одним из крупнейших исследователей африканского континента. Он привёз из Африки богатейшую коллекцию в Музей антропологии и этнографии (Кунсткамеру) в Санкт-Петербурге, и об этом сам написал потом в стихах.

…Есть Музей этнографии в городе этом,
Над широкой, как Нил, многоводной Невой,
В час, когда я устану быть только поэтом,
Ничего не найду я желанней его…

Вернувшись в Россию, Гумилёв стал посещать знаменитую «Башню поэтов» Вячеслава Иванова, где завел множество новых литературных знакомств. Вновь встретил свою знакомую из Сарбоны Елизавету Дмитриеву, у них завязался роман. Однако своенравная девушка предпочла Гумилёву другого знаменитого тогда поэта — Максимилиана Волошина. Осенью, когда скандально разоблачается личность Черубины де Габриак — литературной мистификации Волошина и Дмитриевой, Гумилёв будто бы позволил себе нелестно высказаться о поэтессе, Волошин публично дал ему пощечину и получил вызов на дуэль. Гумилёв предъявил требование стреляться в пяти шагах до смерти одного из противников. С большим трудом секундантам Волошина удалось уговорить секундантов Гумилёва стреляться на пятнадцати шагах.

Дуэль состоялась 22 ноября 1909 года на Чёрной речке, как и у Пушкина. Стрелялись из пистолетов тоже пушкинских времён. Волошин стрелял дважды, но каждый раз была осечка, Гумилёв же выстрелил вверх.

Весной 1910 года после нескольких отказов Анна Горенко — поэтесса Анна Ахматова согласилась стать женой Николая Гумилева. 25 апреля 1910 года они поженились.

Хочешь знать, как всё это было? —
Три в столовой пробило,
И, прощаясь, держась за перила,
Она словно с трудом говорила:
«Это все… Ах нет, я забыла,
Я люблю вас, я вас любила
Ещё тогда!»
-«Да».
1911 г. Анна Ахматова

При активнейшем участии Гумилёва был основан «Цех поэтов», в который, кроме Гумилёва, входили Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Сергей Городецкий, Елизавета Кузьмина-Караваева (будущая монахиня мать Мария, погибшая от рук гестапо) и др.

В 1912 году Гумилёв объявил о появлении нового художественного течения — акмеизма, который провозглашал материальность, предметность тематики и образов, точность слова.

Гумилёв поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, где изучал старофранцузскую поэзию. Вскоре у Гумилёва и Ахматовой родился сын Лев, ставший знаменитым историком.

Два ордена Святого Георгия за храбрость.

Когда грянула война 1914 года, Гумилёв записался добровольцем в армию. В то время многие именитые поэты слагали патриотические стихи, но в боевых действиях добровольцами участвовали лишь двое — Гумилёв и Бенедикт Лившиц. Александр Блок служил в санитарном поезде, Сергей Есенин – санитаром в Царском Селе, Осип Мандельштам не был мобилизован из-за сердечной болезни, а Владимир Маяковский вообще в армии не служил. А ведь Николай Степанович был признан негодным к службе. У него были болезнь глаз, косоглазие и хромота, хилое телосложение, в отличие от здоровяков-коллег по перу. Однако Гумилёв упорно проходил медкомиссию раз за разом. Выучился стрелять с левой руки, целясь здоровым глазом. За свои деньги прошел курс верховой езды.

Николай Гумилёв был зачислен в лейб-гвардии Уланский Её Величества полк. 19 ноября 1914 года состоялось первое сражение. За ночную разведку перед сражением Гумилёв был награждён знаком отличия военного ордена (Георгиевского креста) и повышен в звании до ефрейтора.

В 1915 году в боях на Западной Украине он получил второй Георгиевский крест, которым очень гордился. В окопах поэт оставался вплоть до января 1917 года.

О своём желании «Родину защищать» от напавших на Россию германцев и своем отношении к войне, которую в советские времена заклеймили «империалистической», Гумилёв так написал в стихах:

И воистину светло и свято
Дело величавое войны.
Серафимы, ясны и крылаты,
За плечами воинов видны.

Тружеников, медленно идущих,
На полях, омоченных в крови,
Подвиг сеющих и славу жнущих,
Ныне, Господи, благослови.

В 1917 году Гумилёв решил перевестись на Салоникский фронт и отправился в русский экспедиционный корпус в Париж, проходил службу в качестве адъютанта при комиссаре Временного правительства. В апреле 1918 года поэт вернулся в советскую Россию в то время, когда из страны многие бежали.

Стихи, как религиозное служение Отечеству.

В 1918 — 1920 годах Гумилёв читал лекции о поэтическом творчестве в Институте живого слова. Вошел в Петроградский отдел Всероссийского Союза поэтов. В 1921 году выпустил два сборника стихов. С весны 1921 года он руководил в Петрограде студией «Звучащая раковина», где делился опытом и знаниями с молодыми поэтами, читал лекции о поэзии. Близко знавший Гумилёва Николай Оцуп вспоминал:

«Лекции он, как и все мы, читал, почти никогда не снимая шубы, так холодно было в нетопленых аудиториях. Пар валит изо рта, руки синеют, а Гумилёв читает о новой поэзии, о французских символистах, учит переводить и даже писать стихи. Делал он это не только затем, чтобы прокормить семью и себя, но и потому, что любил, всем существом любил поэзию и верил, что нужно помочь каждому человеку стихами облегчать своё недоумение, когда спросит он себя: зачем я живу? Для Гумилёва стихи были формой религиозного служения».

Не только на фронте, но и в годы красного террора в Петрограде Гумилёв вёл себя отчаянно смело. Однажды на вечере поэзии у моряков Балтийского флота поэт читал своё знаменитое стихотворение «Капитаны». Перед увешанными оружием «братишками» матросами поэт продекламировал:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зелёных зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей…

….Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса,
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.

…Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат…

…И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,
Кому опостылели страны отцов,
Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,
Внимая заветам седых мудрецов!

…Ватаге буйной и воинственной
Так много сложено историй,
Но всех страшней и всех таинственней
Для смелых пенителей моря —

О том, что где-то есть окраина —
Туда, за тропик Козерога! —
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога.
1909 г.

Ирина Одоевцева в своих мемуарах «На берегах Невы» вспоминала:

«По залу прокатился протестующий ропот. Несколько матросов вскочило. Гумилёв продолжал читать спокойно и громко, будто не замечая, не удостаивая вниманием возмущенных слушателей. Кончив читать стихотворение, он скрестил руки на груди и спокойно обвёл зал своими косыми глазами, ожидая аплодисментов. Гумилёв ждал и смотрел на матросов, матросы смотрели на него. И аплодисменты вдруг прорвались, загремели, загрохотали. Всем стало ясно: Гумилёв победил. Так ему здесь еще никогда не аплодировали…»  — писала Одоевцева.

Гибель Николая Гумилёва.

Гумилёв нигде не скрывал своих взглядов — открыто крестился на храмы. На одном из поэтических вечеров на вопрос из зала:

— «Каковы ваши политические убеждения?» он смело ответил: «Я убеждённый монархист».

За всё это вольнодумство поэт потом жестоко поплатился. У Гумилёва была одна утопическая идея — о том, что в парламентах и правительствах будущего власть будет передана поэтам. Доклад на эту тему он прочитал в петроградском Доме искусств.
Миссия поэта, утверждал Гумилёв, сродни жреческой, он существует в повседневности, но лучше других слышит голос Творца.

А потому хождение поэта во власть может уберечь человечество от катастрофически опасных отклонений от Его замысла. Он мечтал о спасении человечества, а вот самого себя спасти не смог…

3 августа 1921 года Гумилёва арестовали по подозрению в участии в заговоре «Петроградской боевой организации Таганцева», и вскоре он был расстрелян. Есть несколько версий относительно причастности Гумилёва к заговору Таганцева. Согласно советской, он участвовал в заговоре, по второй – он знал о заговоре, но не донёс, что в те времена считалось преступлением. А по третьей — заговора не было вообще, он полностью был сфабрикован ЧК в связи с Кронштадтским восстанием. Впрочем, многие исследователи творчества поэта считают, что человек с такими взглядами и ведущий себя так, как вел Гумилёв, в те годы просто не мог уцелеть.

Группа литераторов обратилась к советскому правительству с письмом в защиту Гумилёва. Говорили, будто Максим Горький лично ездил в Москву к Ленину просить за Гумилёва, что бумага о помиловании опоздала или была задержана по личному указанию красного палача Петрограда Григория Зиновьева. Но бумаги о помиловании в деле Гумилёва нет и, скорее всего, её никогда и не было.

Свою трагическую смерть поэт предвидел, в 1921 году сам себе написал эпитафию в стихах:

В красной рубашке с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь в ящике скользком, на самом дне…

О мужественном поведении Гумилёва в застенках ЧК ходили легенды. Из тюрьмы он писал жене Анне Ахматовой, утешая её: «Не беспокойся обо мне. Я здоров, пишу стихи и играю в шахматы». Перед расстрелом 26 августа 1921 года Гумилёв написал на стене камеры:

«Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь».  

Известен рассказ поэта-футуриста С. Боброва, большевика и, возможно, чекиста, о том, с каким достоинством Гумилёв вёл себя на расстреле:

«Знаете, шикарно умер. Я слышал из первых уст. Улыбался, докурил папиросу… Даже на ребят из особого отдела произвёл впечатление… Мало кто так умирает…»

Расстрел Гумилёва вызвал потрясение в петроградском обществе. О казни стало известно 1 сентября из расклеенных по городу объявлений. Ольга Форш так писала об этом дне:

«А назавтра, хотя улицы были полны народом, они показались пустынными. Такое безмолвие может быть только… когда в доме покойник и живые к нему только что вошли. На столбах был расклеен один, приведённый уже в исполнение, приговор. Имя поэта там значилось... К уже ставшим недвижно подходил новый, прочитывал — чуть отойдя, оставался стоять. На проспектах, улицах, площадях возникли окаменелости. Каменный город».

В годы красного террора  расстреливали чуть ли не ежедневно, но для многих современников расстрел Гумилёва был равнозначен расстрелу Пушкина.

Поэта убили в самом расцвете таланта; каждый новый сборник его стихов был новой вершиной его творчества. Некоторые никак не могли поверить, что такое злодейство на самом деле свершилось. Ушедший в эмиграцию поэт и литературовед Л. Страховский писал:

«Глубочайшая трагедия русской поэзии в том, что три её самых замечательных поэта окончили свою жизнь насильственной смертью… в молодых годах: Пушкин – тридцати семи лет, Лермонтов – двадцати шести, Гумилёв – тридцати пяти».

В Казанском соборе кем-то была заказана панихида. Фамилия расстрелянного, конечно, не называлась, но все понимали слова священника: «Помяни душу убиенного раба твоего, Николая». Позднее была проведена еще одна панихида — в Спасской часовне Гуслицкого монастыря, которая находилась на Невском проспекте перед портиком Перинной линии. Часовня была забита народом…

Владимир Набоков был убеждён, что кровавую расправу с Гумилёвым сделало неизбежной бесстрашие поэта, взбесившее его палачей. Он посвятил Николаю Гумилёву такие строки:

Как любил я стихи Гумилёва!
Перечитывать их не могу,
но следы, например, вот такого
перебора остались в мозгу:
«…И умру я не в летней беседке
от обжорства и от жары,
а с небесной бабочкой в сетке
на вершине дикой горы.

Место расстрела и захоронения поэта до сих пор неизвестно. Анна Ахматова считала, что место казни было на окраине Петрограда в стороне Пороховых.