Суббота , 19 Октябрь 2019
Домой / Мир средневековья / Песни скальдов, как единственный исторический материал в сагах для вопроса о Варягах

Песни скальдов, как единственный исторический материал в сагах для вопроса о Варягах

Василий Григорьевич Васильевский (1838 — 1899). «Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI и XII веков». Глава VI. Песни скальдов, как единственный исторический материал в сагах для вопроса о Варягах.

Во-первых, чисто исторический элемент находится не во всех исландских сагах, а только в некоторых из них. Всякий прозаический рассказ, относится ли его содержание к области вымысла или имеет историческую подкладку, называется у Исландцев сагою (saga, sogur). Большое различие в самом содержании саг, прежде всего, было замечено наукой, и критика давно распределяет саги на несколько видов, отделяя «вымышленные» от «исторических». Было время, когда, по следам Саксона Грамматика, всех мифических героев саги, начиная с Одина, выдавали за скандинавских князей, но это время давно прошло. Всех более и прежде других содействовал этому датский учёный епископ Мюллер. Он с достаточною для своего времени точностью изучил историю развития исландского дееписания и сделал опыт подробного разбора отдельных до нас дошедших прозаических памятников северной письменности. Он пытался определить, какие саги имеют действительную историческую основу, и какие вымышлены, и потом — к какому времени относится происхождение той или другой саги в устной, а не письменной редакции. От его проницательности и — по времени — весьма здравой критики не ускользнуло то обстоятельство, что и саги с историческою основой имеют добавления совершенно другого характера. На основаниях, указанных Мюллером, разделяют саги на мифические, романтические, полуисторические и вполне исторические. (Rosselet, Isländische Litteratur, стр. 290 (в Энциклопедии Эрша и Грубера).

Твёрдой грани и точных внешних признаков нет, и не могло быть. Епископ Мюллер очень часто считает сагу историческою только потому, что лицо, о котором в ней говорится, есть историческое, то есть, упоминается в исландских родословных, огромная масса которых заключается в Landnámabók, или  упоминается в других сагах, уже признанных историческими. — Ни тот, ни другой признак в настоящее время и пред судом более строгой критики не может быть признан решительным. Если Илья Муромец упоминается в русских письменных сказаниях, то из этого не следует, что былины об Илье Муромце заключают в себе чисто историческое фактическое содержание. Слагатели саг могли брать и действительно брали своих исландских земляков в герои таких рассказов, материал которых был заимствован из домашнего сказочного запаса и народных песен или же принесён с далекой чужбины — и с особенной охотой именно в последнем случае. Новейшая критика причисляет Греттирову сагу уже не к историческим, как Мюллер, а к так называемым «лживым сагам» или «вымышленным сагам» —  lygisögur.  Сюда же критика относит и Финнбогову сагу (Finnbogasaga), и мы не знаем, исключит ли она из этого рода и сагу о Рафнкеле (Hrafnkels saga), хотя герои обеих будто бы известны были в самом Миклагарде.

Помещать сказочные события в сказочную страну, в тридесятое государство, так же естественно для народной и не народной фантазии, как и украшать домашних героев чужими перьями. Впрочем, рассказ о похождении Финнбога в чужих странах даже издателями Antiquites Russes считается почти баснословным, хронология его путешествия в Царьград несоответственной с действительной историей (Antiquites Russes II, 320 и сл.). Только русские исследователи хотят быть plus royalistes que le roi. Для них Норманн, сражавшийся на родине с каким-то «синим человеком» (blámadhr негр, а по другому объяснению — великан) и потом отправленный Гаконом, норвежским ярлом, в Миклагард за получением денежного долга, есть драгоценная находка, — не столько потому, что он показывает в Константинополе снова свою необычайную силу, подняв императора с его престолом на воздух и пронеся его так значительное пространство, сколько потому, что должник, за которым снаряжена была маленькая норвежская экспедиция, сделался из разморившегося купца hirdhmadhr’oм греческого короля Иоанна (satelles — гридень — regis Johannis). Таким образом, получается Норманн, служивший в греческой службе во время Иоанна Цимисхия (969–976 гг.). Положим, что он не называется Вэрингом, но это ещё лучше: он называется «гриднем». Слово hirdhmadhr объявляется таким же техническим словом, как и слово Вэринг, и означает точно так же, как и последнее, Норманнов, служивших в Византии, хотя на самом деле оно решительно не заключает в себе ничего византийски-технического и постоянно, даже в той же самой саге, употребляется для выражения домашних, то есть, скандинавских отношений короля или князя к его приближенным.

Слово Вэринг, по своему происхождению относящееся или относимое к самой глубокой обще-тевтонской древности, по употреблению превращается в младшее, более новое, чем «гирдмадр»: сначала оно, это последнее, употреблялось для обозначения Норманнов, служивших в Византии, и наряду с ним стоит термин совершенно такого же характера (handgenginn), а потом вошло в употребление и более древнее выражение. Все это нам кажется более чем сомнительным, и думается, что мы поступили благоразумно, не упомянув совершенно Финнбога и Берси в числе вероятных скандинавских Вэрингов. Вовсе не может служить признаком историчности тех или других событий, того или другого лица и то, что о нём упоминается в других сагах. Такая взаимная порука совершенно естественна, потому что слагатели и составители саг часто любили пользоваться готовым материалом, но только такая порука не имеет никакого значения в вопросе о достоверности предания.

Во-вторых, допуская первоначальную историческую основу в собственно исландских сагах (‘Jslendinga Sögur) и предполагая, что это основа народная, мы не можем в них видеть, как это видел Э. Мюллер, верное воспроизведение хронологически определенной истории. В каждой героической саге исторический элемент будет находиться только в том виде, как он отразился в поэтическом созерцании народа и как он постоянно с течением времени изменялся в постоянно живой народной фантазии, прежде чем был закреплен письменной редакцией.

Α эта письменная редакция, во всяком случае, будет довольно поздней относительно времени предполагаемого происхождения саги. В начале своей статьи, говоря о сагах, интересных для нас по упоминаемым в них Вэрингам, мы принимали самое благоприятное для их древности мнение датских и норвежских учёных. Но и при этом, самые древние саги относятся по времени письменной редакции к первой половине XII столетия, а события и лица, в них действующие, к самому началу XI века.

Конрад Маурер относительно исландских саг замечает, что Мюллер и его последователи все-таки слишком рано полагают письменную редакцию оных. По его мнению, предположение, что уже в течение XII века было записано значительное количество исландских саг, основано на ложном объяснении и, быть может, на ложном чтении одного и единственного места в Sturlungasaga, между тем как самые полновесные свидетельства отодвигают начало написание саг к 1170–1180 годам. Стиль и язык сохранившихся до нас саг вполне сходится с такими указаниями, так что из всех дошедших до нашего времени исландских саг-‘Jslendinga Sögur — только самая древняя, именно Heidharvigasaga, может принадлежать концу XII века (Ueber die Ausdrücke, стр. 497 и сл.). ‹Известная фраза Sturlungasaga (ed. Vigfusson I, 86), была предметом долгих споров между учёными, но в настоящее время вопрос о её смысле может считаться окончательно решенным теми соображениями, которые привёл F. Jonsson (в предисловии к изданию Egilssaga Skallagrímssonar 1894, стр. IV примеч.; ср. также его LH. II, 269 ss. и Mogk 1. с. р. 182). В результате получается вывод, что большинство так называемых ирландских саг — ‘Jslendingasögur действительно записаны ещё в XII веке. 

С некоторым колебанием и большим риском можно ещё допустить, что в течение такого промежуточного времени устная сага могла не утратить своего первоначального колорита или не измениться в своих подробностях; что, например, Вэринги не явились в ней так, как явились Татары в русских былинах о богатырях Владимира. Но как мы поручимся за сагу о Рафнкеле, события которой должны относиться к первой половине X века, а письменная редакция — по меньшей мере, к концу XII столетия? Что мы должны будем сказать с этой точки зрения о саге, в которой действует уже известный нам современник двух не современных государей (Цимисхия и ярла Гакона; см. Antiquites Russes, l.c.) — богатырь Финнбоги? Строгая критика не только имеет право, но и обязана заявить самые решительные сомнения относительно того, чтобы все частности и подробности, вся терминология, находящиеся в письменной саге, действительно относились к той эпохе, которой должно принадлежать её содержание, её сюжет; она не поверит, чтобы все это было точно, верно и сохранно донесено устным преданием чрез пространство, считаемое двумя и тремя сотнями лет. Правда, есть особая теория о происхождении саг, по которой всё нами считаемое невозможным оказалось бы совершенно естественным. Но даже в приложении к сагам о норвежских королях (Sögur Noregs konunga), для которых она преимущественно и создана, эта теория не выдерживает критики и в настоящее время, кажется, может быть почитаема оставленной и опровергнутой. Говоря это, мы имеем в виду, главным образом, исследования и статьи Конрада Маурера в Записках Мюнхенской Академии (Abhandlungen der Bayer. Academie der Wissenschaften. Philos.-Philol. Classe, XI Bd., S. 457–706, 1867 г.; много раз цитируемое нами сочинение носит такое заглавие: Ueber die Ausdrücke altnordische, altnorwegische und isländische Sprache)

Королевское общество северных антикваров, издавшее великолепные тома, которые носят заглавие: «Древности Русские по историческим памятникам Исландцев и древних Скандинавов» (Antiquités Russes, d’après les monuments historiques des Islandais et des anciens Scandinaves), оказало, конечно, великую услугу русской истории, но оно же упрочило у нас ложный взгляд на историческую ценность материала, предложенного им к услугам русской истории. Идя по следам Мюллера, издатели «Русских Древностей» принимали, что записывание саг, относящихся к Исландии и Норвегии, было в сущности делом совершенно механическим: нужно было записать рассказ вполне законченный, давно окрепший и окаменелый в своей форме и содержании и в таком виде переходивший из уст в уста. Вот как отвечают они на вопрос, что такое историческая исландская сага:

«Слово сага происходит от segia — говорить, и значит просто рассказ, предание (tradition). Ho это этимологическое определение не исчерпывает вполне идеи, которая должна соединяться с представлением об исландской саге. Под сагой разумеют не только устное предание, что, конечно, составляет существенную часть идеи слова, но рассказ чистый (pur), ясный и достаточно подробный о фактах, изложенный так, что он представляет нам определенное и законченное целое. Если мы будем держаться этой идеи, то нам легко будет определить отношение между сагами записанными и теми, которые передавались устно. Эти последние совпадали, так сказать, с фактами, о которых они сообщали. Для того чтоб они могли переходить из уст в уста, не теряя на пути обстоятельств второстепенных, но важных, было необходимо тотчас же привести их в известную форму, которая потом удерживалась постоянно, допуская только незначительные изменения. Именно эта точно определенная форма составляет существенный признак исландских саг. Именно этой древней форме, столько же, сколько их законченной округленности, обязаны мы их сохранением, иначе не объяснимым, от времени, когда ещё не было известно искусство письма. Отсюда далее следует, что при таких обстоятельствах отдельному лицу не было никакого случая проявить свою личность (de se faire valoir). Саги, под которыми мы разумеем первоначальную массу старинных преданий, обязаны были своим происхождением себе самим. Они получили свою редакцию и определенную форму в устах народа, так что нельзя было указать автора в том или другом лице, и последующему рассказчику или записчику оставалось только принять за основу готовый рассказ (du recit uue fois fait), убавляя или прибавляя в разных местах, по не внося никакого заметного изменения в первоначальной основе (noyau) истории. Вот причина, по которой мы видим, что большая часть фактов, сообщаемых нам сагами, рассказаны совершенно одинаковым образом, иногда даже теми же самыми выражениями… Последующие списатели (copistes) саг не называли себя по имени из такого же естественного побуждения, как древние историографы классические (?); они очень хорошо чувствовали, что исполняют только роль копииста (copistes) и не имеют никакой авторской заслуги» (Antiquités Russes I, 235 и сл.). [247]

Такой взгляд пользуется тем большим сочувствием многих северных учёных, что он служит особого рода местному патриотизму, основанному на взаимном соперничестве северных племен. Норвежцы и Датчане не хотят оставить за Исландцами всей литературной славы, которая им принадлежит, как авторам не только исландских, но также норвежских исторических саг и вообще северного писания саг. Так как устное предание по самой природе своей должно исходить от той географической местности, с которой связываются относящиеся сюда события, то ясно, что Исландцам относительно норвежской истории по вышеизложенной теории будет принадлежать только одна заслуга: они записали, придали письменную форму устному преданию, которое сложилось в самой Норвегии; об авторской, сочинительской деятельности в собственном смысле слова не должно быть и речи.

Но более беспристрастная и не замешанная в такого рода вопросах, в то же время более трезвая и строгая, новейшая критика совершенно отвергает все основные положения теории Мюллера, Мунха, Кейзера. Она допускает, что, действительно, целая масса устных преданий могла обращаться у Исландцев и Норвежцев, прежде чем кто-нибудь вздумал записывать эти предания; но эти предания — совершенно так же, как и в настоящее время — переходили из уст в уста чрез посредство отдельных лиц, и обусловленные этим, в форме постоянно изменяющейся, подвергались и в своём содержании в разные времена, в устах различных лиц, разнообразным изменениям. Конечно, в те времена, когда искусство письма было ещё мало употребимо, память была гораздо вернее и надежнее, чем в наши письмолюбивые времена; конечно, все то, что было произведено людьми особенно даровитыми и что переступало границу общедоступности, большею частью сейчас же исчезало из памяти, так как толпа не в состоянии была подхватить и нести далее то, что было ей не по плечу; a так как письмо ещё не могло придти на помощь, то приобретенное указанным путём не сохранялось и для немногих, более даровитых; конечно, различие, всегда существующее между образованными и необразованными членами нации, в древности было меньше — именно вследствие того, что оно образуется накоплением произведений умов выдающихся и постоянным пользованием ими со стороны одинаково одаренных натур. Но при всем этом речь может быть только о различии в степени, а не в роде. И самая счастливая память обладает только ограниченной степенью восприимчивости. Таким образом, живущее в каждом отдельном человеке предание различным образом ограничивалось, смотря по дарованию, склонности, жизненному положению отдельного лица, а с другой стороны — вновь образующиеся предания постоянно становились на место более древних, и эти последние не могли жить рядом с первыми. Вечный прилив и отлив старого и нового давал себя чувствовать; предание постоянно оставалось в состоянии текучести, и воспоминание хватало назад только до определенного ряда поколений, а далее позади их исчезало всякое твёрдое очертание и надежная опора; каждому индивидууму принадлежало личное участие как в передаче, так и в самой духовной производительности, подобно тому как и теперь, наоборот, каждый индивидуальный сочинитель есть все-таки сын своего времени и народа.

В поэтической форме предания его верность, правда, охраняется крепостью формы и гармоническим размером стиха; но сага именно не имела этой опоры, так как ее принадлежность — прозаическая форма. Наряду с этим простым (прозаическим) преданием появляется, конечно, и поэтическое (песни скальдов), которое может простираться в старину гораздо далее, но нет никакого основания предполагать, чтобы поэтическое предание началось ранее, чем первое, или с самого начала служило для него опорой.

Никто не отвергает, что исландско-норвежское дееписание, во главе которого по времени стоит Ape Фроди (1067–1148 гг.), как и всякое другое, первоначально зависело от устного древнего предания. Оно зависело от него постольку, поскольку не пыталось иногда дополнять данный преданием материал собственными выдумками или заимствованиями из иностранных сочинений, каковы Вильгельм Жюмьежский, Адам Бременский и другие (см. Maurer). Ho только отсюда никак не следует, что-то устное предание привязано было к какой-нибудь определенной форме. Напротив, каждому отдельному саго-писателю предоставлялась полная возможность и свобода собирать свой материал от отдельных знающих лиц и потом придавать ему такую форму, какая ему нравилась.

Так поступил Ape Фроди, автор первого по времени исторического сочинения (‘Jslendingabók), написанного на древне-северном языке. Его небольшая, но тем более драгоценная книжка содержит в себе хорошо расположенный, но очень краткий и сухой хронологический обзор важнейших эпох Исландской истории. Она составлена на основании собственных воспоминаний Ape Фроди и на основании сведений, собранных им от самых различных по своему положению и званию лиц, которых он считал правдивыми и специально знающими факты в той или другой области. Ape постоянно приводит имена своих поручителей и даже имена тех, от кого его поручители слышали о том или другом событии или лице, и это делает он всегда по поводу какого-либо отдельного пункта или факта. Сочинение современника Ape, Сэмунда Фроди, написанное на латинском языке и содержавшее уже не Исландскую собственно историю, а хронику Норвежских королей, было таким же сухим и скудным хронологическим перечнем; как и книжка Ape. Одинакового с последним метода держались те сочинители, которые во второй половине XII века писали историю своего собственного или близкого им времени: Ейрик Оддсон, автор потерянного сочинения (Hryggiarstykki, Хребтовая часть), монахи Одд и Гуннлауг, сочинившие оба по латинской легенде о короле Олафе Триггвасоне. Здесь те же самые ссылки на отдельных свидетелей для отдельных фактов, как это видно из сохранившейся легенды монаха Одда, как это засвидетельствовано относительно его и относительно Гуннлауга одним позднейшим сборником (Flateyjarbók), перечисляющим имена приведенных ими поручителей. Притом сочинение Гуннлауга, судя по следам, которые от него остались в позднейших сборниках, подобно сочинению Одда, имело более легендарный церковный характер, чем чисто исторический, имело в виду более духовное назидание читателя, чем сообщение точных исторических сведений. Саги об Олафе Святом, явившиеся также в XII веке, имели характер совершенно сходный с произведениями двух монахов, сейчас названных.

Первые исторические сочинения, которые может выставить северная литература, суть, очевидно, продукты чисто личного, совершенно индивидуального авторства. Историческая литература севера не имела своим исходным пунктом записывание саг, обращающихся в устном предании, и нет никаких признаков, чтоб история Норвежских королей получила полную закругленную форму первоначально в устном пересказывании и в этой форме была записана. Что касается огромной массы тех сочинений, которые обязаны своим происхождением XIII и XIV векам, то и о них нужно сказать то же самое. Те из них, которые излагают современную историю, ссылаются на непосредственное знание их сочинителей, или на документы, находившиеся в их руках, а также на свидетельства различных названных и не названных поручителей, и ничто не даёт права предполагать, что составитель саг обязан был этим последним чем-нибудь большим, кроме отдельных сообщений об отдельных фактах, которые он потом соединил в одно целое с тем, что заимствовал из других источников, придав всему угодную ему форму.

Предположение, что ранее Исландцев Ape Фроди, Сэмунда и Одда существовали собственно норвежские писатели, ближе сочувствующие местной народной литературе и положившие начало записыванию готовых сложившихся и цельных саг, — ни на чем не основано. Первый несомненного норвежского происхождения исторический писатель есть монах Теодорик, который между 1176 и 1188 годами написал на латинском языке своё сочинение «de antiquitate regum Norwagiensium». Ho он прямо говорит, что до него никто не принимался ещё за норвежскую историю, то есть, очевидно, никто из норвежских уроженцев, ибо на Исландцев сам же Теодорик несколько раз ссылается (См. Maurer, Ueber die Ausdrücke, стр. 690, примеч. 52). Никак не видно также, чтобы в его время в Норвегии существовали такие хранители народного предания, в устах которых вся прошедшая история имела бы вид полных, законченных и определенных рассказов; ибо что заставило бы в таком случае Теодорика обращаться к Исландцам, что помешало бы ему призвать к себе в келлию таких сказителей — вместо того, чтобы воздавать честь чужестранцам, пренебрегая земляками?

Существовал, конечно, у Норвежцев, и преимущественно Исландцев, обычай рассказывать «саги» о древних и новых, даже о живых героях — особенно при торжественных случаях и при народных собраниях. Но нет причины думать, чтоб это были сейчас же окаменелые по форме и содержанию или художественные рассказы. Один из спутников Гаральда Норвежского, Исландец Гальдор Сноррееон, рассказывал сагу об его путешествиях и походах в доме своего знакомого; другой Исландец Торстейн Фроди потом повествовал о том же пред самим королем Гаральдом (Scripta histor. Island. VI p. 331). Когда король спросил Торстейна, откуда он так хорошо всё это знает, то рассказчик отвечал, что он несколько раз год за годом в народных собраниях слушал рассказы об этом именно вышеупомянутого Гальдора Снорресона. Нужно ли представлять, что повествование Торстейна сколько-нибудь похоже было на сагу, которую мы теперь имеем? Об этом и думать нельзя, помимо других оснований, уже потому, что Торстейн об одних странствованиях Гаральда рассказывал целые тринадцать вечеров, а то, что мы теперь об этом имеем, удобно может быть рассказано в один вечер.

Наконец, ни взаимное сходство между сагами и различными их редакциями, ни безымянность многих саг ничего не доказывают относительно зависимости их от устного предания.

Сходство просто объясняется литературным заимствованием, которое так было развито во всех средневековых литературах и которое, как это теперь уже во многих случаях хорошо обнаружено новейшими исследованиями, было в обычаях и северных слагателей саг. Безымянность же многих саг также не представляет чего-нибудь необычайного или неудобно объяснимого. Притом она далеко не есть общее явление; одни саги не имеют названных по имени авторов, а другие, напротив, принадлежат известным лицам.

Совершенно несомненные признаки убеждают нас в том, что, когда исландско-норвежское дееписание обратилось от современности или прошлого, настолько близкого, что оно ещё не изгладилось из памяти отдельных лиц, к более отдалённым временам, и особенно к временам глубокой древности, то здесь именно и обнаружилась слабость, скудость и бесформенность народного предания.

В первой половине XIII века знатный Исландец Снорре Стурлесон (исл. Snorri Sturluson; ум. 1241 г.), близкий ко двору королей Норвегии и хорошо знакомый со страною, взял на себя труд представить связную историю норвежских королей в целом ряде саг, начав от самой глубокой древности. Он скоро убедился в недостаточности средств, которые находились у него под рукою. Он очень часто ссылается на устное предание, уже не называя определенных лиц. Но видно сейчас же, какого труда ему стоило собрать разные элементы этого предания. Большею частью это местные предания, привязанные к различным местным памятникам: могилам, погребальным холмам и насыпям, грудам камней, к названиям разных местностей, а также фамильные предания знатных родов, начиная с его собственного. Ссылки на «знающих людей», на предание вообще — довольно часты в Heimskringla. Ho часть их может относиться к письменному преданию, а другая остающаяся часть, несомненно, принадлежащая народной традиции, носила общий характер предания, отличалась смутностью, противоречиями, неопределенностью и недостоверностью. Это понимал сам Снорре. В истории Гаральда (с. 36; ср. с. 14) он уверяет нас, что многое из того, что он узнал об этом короле, он оставляет без всякого упоминания, потому что он не хочет писать неосновательных «не засвидетельствованных» историй. Он нередко ставит рядом различные мнения и предания, оставляя своему читателю избирать более достоверные. Это не показывает, чтобы Снорре был простым редактором полных и дельных, вполне готовых устных саг.

Литература давала ему также не особенно богатый запас готового и обработанного материала. С одной стороны, это были хотя совестливые и точные, но зато крайне сухие и скудные хронологические работы, подобные «книжке» Ape Фроди, а с другой — легенды, полные помазания и назидания, полные чудес и видений, но мало обращавшие внимания на хронологическую правильность и на чисто историческую действительность. Из таких ингредиентов предстояло Снорре Стурлесону строить историю прошедшего. Сильный поэтический талант и глубокое знакомство с родною поэзией повредили при этом делу, а также и помогли ему. Снорре Стурлесон первый оценил надлежащим образом тот совершенно подлинный, достоверный и современный событиям источник, который давно существовал в песнях скальдов. Это было уже не народное предание, изменяющееся, искажающееся, а именно предание, облеченное в строгую художественную стихотворную и потому неизменную форму. Это были песни придворных поэтов, составленные по известным точным правилам и на известные определенные случаи, по известным поводам и на известных лиц.

Уже монах Теодорик указывал на песни исландских скальдов, как на главный источник знания Исландцами норвежской истории. В древнейших исторических сочинениях северной литературы стихи вовсе не встречаются, и уж это одно достаточно опровергает предположение, что слагание саг было соединено с самого начала с поэзией в лице скальдов. Но есть признаки, что несколько ранее Снорре Стурлесона стали обращаться к этим песням придворных поэтов, вставляя отрывки их в рассказ в виде украшения, а иногда даже в виде подтверждения истины повествования. Но Снорре Стурлесон первый возвёл пользование песнями скальдов в систему, сознательно принимая их за лучший исторический документ, за лучшую опору исторической правды. В прологе к Heimskringla мы читаем у него:

«Когда Гаральд Прекрасноволосый был королем в Норвегии, тогда Исландия получила обитателей. При Гаральде были скальды, и люди ещё теперь знают их песни (о нём), а равно песни о всех тех королях, которые с тех пор были в Норвегии; и мы заимствуем наибольшую часть доказательств из того, что говорится в песнях, которые были спеты пред самыми князьями и сыновьями их: мы принимали за правду всё то, что в этих песнях находится о походах или сражениях их (князей). Приём скальдов состоит в том, чтобы более всего хвалить лицо, пред которым они находятся; однако ни один из них не решился бы сказать пред самым этим лицом о таких его делах, о которых все слушающие могли бы знать, что это пустой вздор и вымысел, так же как (мог бы знать) и он сам. Это была бы насмешка, а не похвала».

Разумный взгляд на поэзию скальдов, выраженный здесь, обнаруживается равным образом и в осторожной трезвости суждения относительно народных песен и относительно порчи, которой подвергается устное предание в противоположность песням скальдов:

«Одна часть истории написана по старым песням, которые люди сложили для препровождения времени (для забавы). Хотя мы и не знаем, что в них есть правды, но знаем однако примеры, что прежние знающие люди принимали их за истину». — «Песни, мне думается, всего менее подвержены изменению тогда, когда они правильно пропеты и разумно восприняты».

Но песни скальдов, которые разумеются под правильно пропетыми, не представляли связного, подробного и длинного рассказа о королях или событиях; они касались отдельных случаев, не всегда ясно указываемых, а только подразумеваемых или намёка на них; всего менее они могли удовлетворить запросу на точную хронологию для целых периодов. Многое приходилось Снорре Стурлесону дополнять своим соображением; многое в сагах, которые для нас особенно важны, есть только личная комбинация автора, в XIII веке писавшего о событиях первой половины XI столетия. Эти комбинации, при помощи которых Снорре Стурлесон составлял из своих разнообразных и вообще — то в том, то в другом отношении — недостаточных источников одно стройное целое, не могли быть всегда удачными. Снорре Стурлесон не хотел идти по следам Ape Фроди и не имел в виду ограничиться изложением отдельных скудных фактов, приобретённых путём многотрудного и скрупулезного исследования и постоянно возводимых к их первоначальным сообщителям и свидетелям. Его поэтическая натура требовала художественной и полной формы, цельной и связной истории. При помощи песен, с одной стороны, а с другой — при помощи более обширных сочинений Одда и Гуннлауга, носивших церковно-легендарный характер, он успел действительно создать полную историю, стройно и непрерывно изложенную. Песни и народные предания дали ему не только новый и богатый материал, но также и возможность специфически-церковную окраску заменить более светскою и народною. Из сочинений своих сейчас названных предшественников он не гнушался черпать подробности для своей истории, заимствовал у них многие легенды и рассказы, но стремился восстановить в них последовательность и порядок событий, на что те не обращали внимания, а иногда и отбрасывал излишек чудес и видений, когда они казались ему ненужными или совсем недостоверными. Нет недостатка и в собственных прибавках автора; он допускал их, когда являлась потребность в более картинной и подробной разрисовке событий, переданных только в сухой и голой основе; он прибегал к остроумным конъюнктурам и догадкам, чтобы связать отрывочные известия, дополнить их или даже исправить. В одном отношении Снорре Стурлесон достиг своей цели. Его саги о норвежских королях представляют живое и тёплое, вполне художественное произведение, которым он совершенно затмил всех своих предшественников. Но при пользовании его трудом от новой исторической критики требуется двойная осторожность. He весь материал, который вошёл в сочинение Снорре, имел характер исторический: легендами и преданиями, которыми он пользовался, мы не могли бы теперь пользоваться так, как он пользовался. Дополнения, догадки и комбинации самого автора также не имеют для нас обязательной силы, особенно в тех случаях, когда он переносит сцену действия в чужие и далекие страны. Средства его для восстановления прагматизма и последовательности в событиях были у него на сей случай крайне недостаточны.

Призвано, что Снорре не был знаком с иностранными языками, даже с латинским, на котором писались почти все западные летописи и хроники. Только чрез какое-либо посредство могли дойти до него, например, те каталоги императоров римских и византийских, следы которых с вероятностью указываются в саге о Гаральде, нас интересующей; но даже в предполагаемом подлиннике эти каталоги не вполне исправны и точны. На основании их нельзя было отличить Михаила IV Пафлагонянина от Михаила V Калафата. Вопреки Византийцам, Калафатом здесь назывался Михаил IV, а не Михаил V (см. каталог, напечатанный у Муратори t. V, p. 156). В сагах упоминается не Михаил Калафат, a Mikael kátalaktus (= χαταλλαχτής), т. е. совершенно правильно — Михаил IV Пафлагонянин. Несомненно, что в этих случаях мы в настоящее время обладаем гораздо лучшими средствами. Мы гораздо скорее и вернее дойдём к исторической истине, если оставим в стороне комбинации автора — Снорре Стурлесона, касающиеся событий, отдаленных от него и по времени и по пространству, и если совершенно отбросим весь не исторический или сомнительный легендарный состав его саги об Олафе или Гаральде. У нас останутся тогда песни скальдов, которые он сам выдавал за основание своей истории. Мы, конечно, не имеем их теперь отдельно и вполне, но те многочисленные отрывки, которые приводятся в разных редакциях саг, составленных первоначально Стурлесоном, могут служить для нас заменой. При ближайшем рассмотрении сейчас же оказывается, что современные свидетельства скальдов лучше согласуются с современными же или происходящими от современных источниками иностранными, чем с прозаическою частью саги, дополняющей и объясняющей их на основании других позднейших материалов.

Мы не считаем нужным говорить об отношении различных редакций, в которых являются нам саги о норвежских королях. Прежние исследователи, которые старались отказывать Снорре Стурлесону во всякой самостоятельности, ссылались на сборники, существующие в позднейших рукописях и содержащие те же самые саги, которые мы читаем в Heimskringla Снорре, но с некоторыми изменениями и прибавлениями; они находили здесь настоящую древнюю редакцию саг, записанных так, как они рассказывались устно, и переделанных слегка Стурлесоном. Новейшие исследователи (Маурер, Петерсен и др.) достаточно доказали, что на самом деле существует обратное отношение. Так называемый Flateyjarbok, Morkinskinna и пр. представляют только позднейшую редакцию саг, составленных Снорре Стурлесоном, с добавлениями и вставками, взятыми из тех же источников, которыми пользовался Снорре, и только поэтому они имеют иногда вид большей древности.

 Как показали последние исследования, Снорре не был первым исландцем, который «взял на себя труд представить связную историю норвежских королей в целом ряде саг, начав от самой глубокой древности», и далеко не все сборники в роде Morkinskinna и проч. «представляют только позднейшую редакцию саг, составленных Снорре Стурлесоном». У Снорре были предшественники в этой области; ‘Agrip, Morkinskinna, а может быть и Fagrskinna независимы от Heimskringla и древнее последней, как оказалось теперь.

Далее….  Глава VII. Действительная история Гаральда и его Вэрингов в Константинополе.

Действительная история Гаральда и его Вэрингов в Константинополе
Варяжские баснословные рассказы.

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован.Необходимы поля отмечены *

*